Дмитрий Крылов о нашем мире, непутевом и прекрасном

29 июня 2013

– Не тебе рассказывать, как открытый мир открывает глаза, а затем и сознание. Наиболее свободные нации – это путешествующие нации, креативный класс – это путешествующий класс. В истории России обычно бывало так, что за периодами социально-политических оттепелей немедленно следовал общий расцвет культуры, взлет научной мысли. Едва приоткрывались границы, едва Россия получала возможность прикоснуться к своему европейскому цивилизационному источнику, как тут же случался очередной Золотой или Серебряный век. Но в последние несколько лет в этой, казалось бы, естественной закономерности обозначился некий сбой. С одной стороны, никогда россияне не путешествовали так свободно, как на протяжении последних двадцати лет, никогда совокупный портрет отечественного туриста не менялся столь кардинально в сторону нормального человеческого облика. С другой стороны, такого мракобесия, какое разразилось в России айфонов и «шенгенов», еще пожалуй, не случалось. Левиафана пока не видно, но опарыши уже повылезали изо всех щелей...

– Я не согласен с тобой в том, что мракобесие, как ты его называешь, вдруг всплыло откуда-то. Мне кажется, оно всегда существовало и в нашем обществе, и в нашей стране, и в нашей конгломерации русской. Просто были такие периоды, когда иррациональное набухало, как опухоль, все собою заполняло и вытесняло рациональное знание на периферию картины мира, а бывало и наоборот... 

Полный текст публикации

Остановись мгновенье! Ты не столь
прекрасно, сколько ты неповторимо...

Иосиф Бродский

 


– Не тебе рассказывать, как открытый мир открывает глаза, а затем и сознание. Наиболее свободные нации – это путешествующие нации, креативный класс – это путешествующий класс. В истории России обычно бывало так, что за периодами социально-политических оттепелей немедленно следовал общий расцвет культуры, взлет научной мысли. Едва приоткрывались границы, едва Россия получала возможность прикоснуться к своему европейскому цивилизационному источнику, как тут же случался очередной Золотой или Серебряный век. Но в последние несколько лет в этой, казалось бы, естественной закономерности обозначился некий сбой. С одной стороны, никогда россияне не путешествовали так свободно, как на протяжении последних двадцати лет, никогда совокупный портрет отечественного туриста не менялся столь кардинально в сторону нормального человеческого облика. С другой стороны, такого мракобесия, какое разразилось в России айфонов и «шенгенов», еще пожалуй, не случалось. Левиафана пока не видно, но опарыши уже повылезали изо всех щелей...

– Я не согласен с тобой в том, что мракобесие, как ты его называешь, вдруг всплыло откуда-то. Мне кажется, оно всегда существовало и в нашем обществе, и в нашей стране, и в нашей конгломерации русской. Просто были такие периоды, когда иррациональное набухало, как опухоль, все собою заполняло и вытесняло рациональное знание на периферию картины мира, а бывало и наоборот. Но мифологические, магические формы миропонимания актуальны были всегда. Что касается нашей актуальной современной реальности, то очередной всплеск мракобесия случился в основном потому, что группа нехороших персонажей решила управлять народом посредством стимулирования самые низменных свойств человеческой души и в качестве политического ресурса использовать моральную дрянь. И эта дрянь уже много лет циркулирует на орбитах власти, словно космический мусор. Иногда я с ужасом пытаюсь представить, какое количество людей развращены нынешней властью, ее деньгами, ее подлостью, страхом. Ведь на самом деле это же огромное число – людей, привлеченных для обслуживания власти на разных уровнях, огромное число тех, кто непосредственно вовлечен в эту полицейскую систему. Представь себе рядовых омоновцев. У каждого из них есть собственный круг ему сочувствующих и оправдывающих его действия. Он пошел, сходил на работу и палкой помолотил по башкам всяким жидам, которые выходят на Болотную площадь, а потом возвращается домой, где получает поддержку от жены, детей, родственников.

– И такая поддержка сукина сына – «потому что это наш сукин сын», поддержка вне объективной, основанной на общих законах морали оценки поступков, – это низовой, народный уровень человеческого разложения, ведь для оправдания избиения мирных людей, женщин, стариков, детей, для оправдания действий, не красящих мужчину, воина, недостаточно понимания того, что ты машина, обслуживающая паранойю одного параноика. Гораздо комфортнее считать, что ты спасаешь родину, сражаешься с мировым злом в лице наймитов Госдепа, то есть ты не девочек и мальчиков избиваешь, а противостоишь полчищам антиподов, которых тебе уже нарисовали, чтобы удобнее было представить, в образе гомосексуалистов, иностранных агентов, пожирателей младенцев. Вот оно, чисто прикладное, функциональное назначение мракобесия.

– Да бог с ними, с омоновцами. Но русская интеллигенция, которую традиционно считали незыблемой опорой, солью нации, – и этот контингент испоганился не в меньшей степени. Чего стоят одни только учителя, которые занимались фальсификацией на выборах, потому что большинство избирательных участков располагались в школах! Вот и учителей система развратила как класс. На всю страну нашлась только одна женщина из Питера, которая возмутилась фальсификацией, и ее тут же начали гнобить. То же самое развращающее влияние системы переживают и врачи. Про чиновников уже и речи не идет. Коррупция как раковая опухоль оплела метастазами всю страну, и все споры ведутся только о том, как долго Россия просуществует с такой клиникой. Спорят, как водится, оптимисты и пессимисты. Оптимисты считают, что самое дно еще впереди и когда страна его достигнет, ей будет от чего оттолкнуться и выплыть на поверхность из трясины. Пессимисты как в том анекдоте: «Может быть, меня еще в реанимацию?» – «Доктор сказал – в морг, значит, в морг»... Иные поборники «особого пути» любят порассуждать, что у России такой особенный путь, что ее сначала долго давят, а потом она раз – и воспряла... Ну не знаю... Сталин ее давил, давил – и превратил людей в трусливый, лживый скот. Я говорю об «агрессивно-послушном большинстве», которое всегда существовало в нашем отечестве.

– Ага. «Кто в неравном бою смело входили в чужие столицы и возвращались в страхе в свою».

– Потом его чуть-чуть освободили, и народ-победитель превратился в народ-лицемер. Брежнев у нас сейчас чуть ли не главный герой, а ведь брежневщина – один из самых отвратительных именно своим лицемерием периодов во всей истории. Именно при Брежневе в народном сознании случилась эта шизофрения – раздвоение ума. Над генсеком смеялись, о нем сочиняли анекдоты, его фигура внушала уже даже не страх, но презрение с отвращением. При этом на минимально официальном уровне, где кончается кухня и начинается государство – на школьных или рабочих собраниях, – он был «выдающимся деятелем» и автором «Малой земли». Только в лицемерной стране люди говорят одно, думают другое, делают третье и при этом все друг друга прекрасно понимают. Потом небольшой глоток свободы в начале 1990-х – и все началось заново.

– Помню свои ощущения. В начале 1990-х казалось, что народ наконец вышел из своей летаргической комы и вопреки пророчеству Шаламова ни один расстрел 1937 года больше не сможет повториться и даже маразм брежневского периода не вернется никогда. Потом эти романтические иллюзии быстро растворились, и дело не только в угрозе коммунистического реваншизма в случае победы Зюганова, сколько в самом народе, затосковавшем по «сильной руке», «русскому Пиночету», по тоталитарной модели государства. Когда я окончил университет в Новосибирске и поступил в московскую аспирантуру, то был вынужден подрабатывать и подался в грузчики в аэропорт Домодедово, потом стал экспедитором компании «Ист-Лайн». Этот первый опыт соприкосновения с миром частного бизнеса вызвал у меня шок – прежде всего тем, как тоталитарная русская матрица продавливает мембрану либеральной рыночной организации экономики. Казалось бы, наемные работники, получающие хорошую зарплату, должны работать если не на совесть, то из интереса и уж точно не в коем случае не из-за страха. Казалось бы, работодатели, не скованные профсоюзами и трудовым законодательством, имея экономические рычаги стимулирования, не нуждаются в репрессивных механизмах принуждения к труду. Так нет же! Ничего подобного! Какие зарплаты бы ни получали грузчики, экспедиторы, складские работники, охранники, менеджеры, бухгалтеры, все воровали всё, что только могли украсть. Какими бы позитивными стимулами ни располагали работодатели, им были необходимы репрессии внутри компании, которые осуществляла служба безопасности, точно так же, как комитет государственной безопасности выполнял репрессивные функции политической полиции. То же самое могу сказать и про такую прекрасную вещь, как Грушинский фестиваль, у которого сложилась своя номенклатура, своя цензура, свои лифты вертикальной мобильности для своих и фильтры для чужих.

– Бандитский капитализм первоначального накопления 1990-х никуда не делся, просто стал чуть более цивилизованным. Малиновые пиджаки сменили на «Армани», шестисотые «мерседесы» – на спектр не менее надежных машин, а бандитская суть все равно осталась и вышла на новый уровень, что наблюдать больно и неприятно. И все же я всегда полагал, что ругать бандитов и начальников – занятие бессмысленное, хотя бы потому, что все они существуют с нашего молчаливого согласия. И не было по-другому. Это и поражает в моем народе – безмерность терпения и послушания. Хотя и корни того лежат на поверхности. Мы вышли из официального рабства совсем недавно. Крепостное право отменили у нас за год до пуска метро в Лондоне. Но весь вопрос в том, почему русский народ так легко принял большевизм, сталинизм или теперь вот этот путинизм. И все принимается, и все молча глотается... В душе, может быть, многие смеются и над Путиным, и над Медведевым, а на площадь выходят единицы, как в августе 1968 года вышли семь человек, а не сто тридцать семь миллионов... Поэтому, как говорил Михаил Михайлович, «может быть, что-то в консерватории не так?» – и, я думаю, может быть, что-нибудь в нашем народе не так? В нашем менталитете... Мы позволяем делать с собой...

– ...мы позволяем делать с собой все. Сравнивая Вьетнам и Афганистан, можно заметить, что поведение граждан США и СССР в реакции на эти войны было диаметральным. В США массовый протест, призывники жгут перед призывными пунктами приписные свидетельства, в итоге Америка проигрывает эту войну не Вьетнаму, но общественному мнению собственного народа. В России солдаты принимают службу в Афганистане и Чечне, как их родители – гробы с детьми, с рабской покорностью судьбе. Вместо протеста – фольклор, поющие инвалиды в голубых беретах у метро, георгиевские ленточки на немецких автомобилях с идиотско-кокетливыми пояснениями «Трофейный» и прочий мифоритуальный камуфляж собственных комплексов.

– Страх и покорность... Страх и покорность, которые были и которые остаются, за исключением короткого промежутка времени, когда население вдруг осознало себя народом, 1989–1990 годы, когда на митинги выходили по полмиллиона человек. Удивительный снимок, сделанный откуда-то с крыши, – вся Манежная площадь, заполненная народом.


– Действительно был такой короткий период – и это главное завоевание перестройки, – когда в народе проснулось самоуважение. Тогда таксисты защитников Белого дома возили бесплатно. А сейчас?

– А сейчас, когда происходит теракт в Домодедово, таксисты запредельно поднимают цены...

– Что особенно органично выглядит на фоне разговоров про «народ-богоносец».

– Так вот, этот «богоносец» совершенно молча и спокойно принимал и продолжает принимать страшные жертвы. Наш «богоносец» промолчал, когда погибли сто сорок два моряка на «Курске», о чем с ухмылкой было сказано: «Она утонула», а в Венеции я видел на стенах портреты этих погибших.

– Я тоже их видел и даже опубликовал в позапрошлогоднем летнем выпуске DESTINATIONS...

– Казалось бы, что этим итальянцам русские матросы, погибшие на этой лодке то ли по причине неодолимых трагических обстоятельств, то ли по вине начальства? А то, что европейцы способны выходить и протестовать сотнями тысяч по делу и не по делу? Способность встать и сказать нет там, где ты чувствуешь несправедливость, – с этого и начинается самоуважение народа. И каждого из нас. И когда я совершал такой поступок, то испытывал самоуважение. А без него ни отдельная личность, ни отдельный народ жить полноценно не способны. Существовать – да, жить – нет.

– Не всякого, как выясняется...

– Самая массовая из последних акций протеста насчитывала 130–140 тыс. человек – то ли это было на первой Болотной, то ли когда от Пушкинской на Сахарова шли. И все. Это был для сегодняшней России предел. А во время последнего митинга на Болотной общее настроение было и вовсе каким-то подавленным. И оттого, что судят этих ребят за 6 мая, за прошлый год совершенно несправедливым и подлым образом. И общая апатия, и страх, и какая-то усталость вдруг возникла. Я и сам уже не хотел, но заставил себя пойти. Мне важно было не слушать митинг, на него я и не оставался, но просто физически там присутствовать. Ну, посмотрим, что дальше будет.

– Во сне посмотрим... Тебе снятся сны?

– Последнее дело мучить людей своими снами, но об этом, вероятно, стоило бы написать. Снится мне однажды, что я встречаюсь с нашим вождем, и был какой-то милый разговор. Я старался держаться по возможности с достоинством. И хотя Михаил Афанасьевич говорил, дескать, никогда не проси у великих, но тут я почувствовал, что от меня ждут, когда я обращусь с какой-то просьбой. Ну, все же к нему обращаются с просьбами – по поводу театра, по поводу денег, туда-сюда... Решил обратиться и я и говорю, дескать, у меня самое большое желание, чтобы вы выпустили нашего узника... И тут глаза у него изменились и стали совершенно ледяными. Думаю, точно так же было бы, случись все это в жизни...

– Именно эта ситуация случилась не во сне, а наяву с академиком Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, о чем он рассказал в интервью журналу Times: «Я с ним немножко разговаривал – сразу после ареста Ходорковского. Я ему сказал, что Ходорковский, по-моему, заслуживает хороших слов, поскольку он понимает, что нужно науку финансировать. Путин тогда был президентом и вручал мне медаль. То есть это были те времена, когда он еще не снял маски. Но когда я произнес имя Ходорковского, он позеленел. Реакция была биологическая. Передо мной уже никакой маски не было, а был страшный, кровавый человек. Вот я своими глазами это видел. Поэтому, что бы ни происходило потом, меня уже ничто не удивляло.»


– Сейчас, когда возникла угроза третьего суда над Ходорковским и Лебедевым, у меня действительно самое большое желание в данный период жизни – чтобы этого не произошло, чтобы их уже наконец отпустили. Это не потому, что мне уже больше не осталось желать ничего полезного для себя. И все же мое самое большое желание – чтобы выпустили на свободу Ходорковского и Лебедева. Они мне никто. Я понимаю, не ангелы. Были, возможно, формальные, связанные с налогами основания для первого суда, хотя мы понимаем, что дело в не формальных основаниях. Более важно другое. Люди держатся с колоссальнейшим достоинством, и то, что Ходорковский из застенков дает интервью... Я читал его беседы с Борисом Акуниным и Людмилой Улицкой и вижу, насколько это достойный человек. Но вижу это не я один, это видят и все они тоже. Потому и не выпускают. Именно достоинство Ходорковского, его моральное превосходство внушают Путину страх... Мне не нужно, чтобы Ходорковский на свободе был каким-то политическим лидером. Мне важно, чтобы он жил спокойно со своей семьей. Я знаю его семью, встречал его родителей, отца, Бориса Моисеевича, старика, у которого с каждым годом все сильнее трясутся руки...

- В политическую de facto эмиграцию уехал эксперт по делу ЮКОСа ректор РЭШ Гуриев, посмевший провести экспертизу, опровергающую доводы обвинения. Путин, заявлявший на всю страну, дескать у Ходорковского руки по локоть в крови, заверил Гуриева, в том, что ему здесь «стопроцентно ничто не угрожает». При этом экс-ректора обыскивают и допрашивают. Совершенно очевидно, что затевается третий процесс, за которым вероятно последует четвертый, пятый, десятый... Боюсь, пока Путин жив, Ходорковский будет сидеть. А жить Путин собрался вечно. Судя по коллекции его хронометров...


– Эти игры в кошки-мышки мы уже проходили. Здесь уместно вспомнить максиму советских диссидентов: «Не верь, не бойся, не проси». То были сильные люди. Каждый из нас мысленно ставит себя на их место и сам себе задает вопрос – а смог бы я держаться с таким же достоинством и мужеством в подобной ситуации?

– Вместе с мракобесием, кстати, вернулось и диссидентство, в классике собственного жанра. С каким мужеством держатся эти девочки из Pussy Riot, да?! Мария Алехина, на которую администрация колонии пытается натравить заключенных, ужесточая им режим, выдерживает длительную голодовку и добивается некоторой гуманизации условий лагерного существования. Добивается для всех. Вот уж точно «за нашу и вашу свободу».

– Все эти знаковые посадки, все эти «двушечки» и обозначили лицо и власти, и церкви. Все-таки российские интеллигенты были в известном смысле совестью нации. И если раньше, при советской власти, многие интеллектуалы в знак протеста обращались к религии, то теперь продажная позиция РПЦ многих отвратит от церкви. Нет, конечно, если человек верит в Бога, то верить ему никто не помешает, ни Путин, ни Гундяев, но такая церковь из-за своей политической ангажированности в глазах истинно верующих все меньше и меньше будет ассоциироваться с Богом.

– В советское время ты был выездной? Вообще чем занимался?

– Еще какой выездной! В 1968 году я въехал в Прагу... на танке. Да, я принимал участие в оккупации Чехословакии. Эту позорную страницу моей биографии я себе по сей день не могу простить, хотя понятно, что у советского солдата не так уж много возможностей распоряжаться собственной биографией. В армии я и в КПСС вступил, мне было интересно, как устроена партия, и мальчишеский максимализм требовал во всем этом разобраться. Участие в оккупации перевернуло мое сознание. Последующие двадцать лет, где бы я ни работал, имел привычку «втыкаться» с критикой советской власти вообще и непосредственного начальства в частности, но времена стояли относительно «вегетарианские», и я периодически терял всего лишь работу, а не свободу.
Когда я пришел из армии, то почему-то решил, не знаю почему, что хочу стать режиссером кино. Еще в армии, в которой я отслужил все три года, начал выписывать журналы типа «Искусства кино» и стал готовиться поступать во ВГИК на режиссерский факультет. Вскоре выяснилось, что для этого помимо желания нужны какие-то знания и умения. Поэтому с целью подготовки к поступлению я пошел заниматься в полупрофессиональную театральную студию. Жил я тогда в Звенигороде, студия была в Москве, репетиции и спектакли шли каждый день, я возвращался домой в три ночи, а в шесть надо было снова бежать на электричку и ехать на работу. В общем, я скоро измотался и стал думать, как бы мне поселиться в Москве. В те времена самым простым способом поселиться в Москве было трудоустройство в качестве дворника. Вот я и пошел работать дворником, но не куда-нибудь, а в Министерство культуры. Оттуда я ушел, вступив там в политический конфликт с руководством, по сталинскому, кстати говоря, вопросу.

– То есть «поколение дворников и сторожей» не сумело дистанцироваться от актуальных проблем современности со своими метлами и каптерками?

– Меня как молодого коммуниста разбирали на партсобрании. Вообще мои отношения с партией как-то сразу не заладились. И вот, работая в Министерстве культуры дворником, я получил на партбюро выговор за антисоветизм. Однажды я что-то такое по поводу репрессий сказал вслух, мне возразили с аргументом, дескать, при Сталине бы тебя да за такие слова... Ну я и завелся и высказал все, что думаю и о Сталине, и о советской власти. А думал я много чего. У меня оба деда были репрессированы. Меня, естественно, начали таскать, и я с этим выговором ушел, пока только с работы. Надо было искать другую. Тогда только-только открылся концертный зал «Россия», и я пришел к директору наниматься – опять дворником. Директор мне говорит, что дворники ему не нужны, а нужны помощники режиссеров. Я спрашиваю – а сколько помреж получает? Он говорит – девяносто рублей. Я прикинул: так, дворником я получаю шестьдесят рублей, но у меня бесплатное жилье. Если я стану помрежем за девяносто, жилья не будет, а за комнату в коммуналке я буду отдавать минимум тридцатку. То на то и получается... Идет! Так я стал помощником режиссера в ГКЗ «Россия», где проработал день в день ровно одиннадцать лет и снова был уволен как антисоветчик, только меня уже начали таскать кагебешники и так далее. Хотя я снова ничего особенного не говорил. Просто возмутился тупостью очередной советской процедуры. Дело было так. Собралось собрание, чтобы выдвинуть директора не то в райком, не то в обком партии. Это была обычная советская рутина. По советской номенклатуре все директора чего бы то ни было – ресторана, концертного зала, телецентра – должны были быть членами КПСС и состоять на службе в партийных органах в иерархии согласно занимаемой должности. Директор этого ресторана, допустим, должен был входить в состав какого-нибудь райкома партии, директор «Останкин» – это уровень уже, наверное, горкома партии, а то и ЦК КПСС и так далее. Все начальники состояли на какой-то партийной должности, и мы собрались, чтобы выдвинуть туда своего директора. Ну, мне это все уже давно обрыдло, у меня в голове уже сложилась какая-то модель нравственного мира, пригодного к существованию. Я встал и предъявил директору те же претензии, которые сейчас предъявляю Путину, претензии за то, что в коллективе ли, в стране ли создается атмосфера, при которой в людях пробуждается все самое подлое. Не самое лучшее, а самое худшее. Ведь есть в истории такие моменты, когда в людях просыпается все самое хорошее, а нам вот выпало жить в другое время, когда поднимают голову самые худшие, самые низменные качества, которые власть поощряет, потому что человеческая подлость, та же коррупция, востребована властью как ресурс политического управления страной в целом. Все это я высказал на том собрании – ну и началось. Меня тут же лишили жилплощади и начали тягать по особым отделам. Я понял, что еще немного, и меня в конце концов упекут, и ушел оттуда. В жизни начался сложный период. Ушел я в никуда. Через некоторое время мне удалось устроиться педагогом на полставки в ГИТИС, который к тому моменту я уже окончил. Я получал пятьдесят рублей зарплаты, при этом сорок пять рублей отдавал за комнату, которую снимал, так как где-то надо было жить после очередного развода. И на жизнь у меня оставалось пять рублей в месяц. Так я просуществовал целый год, пока в мою печальную судьбу не вмешался случай. Совершенно случайно встречаю я на улице Мишу Задорнова, с которым давно знаком. Он говорит дежурное «как дела?», а я ему вместо дежурного «нормально» возьми и расскажи все о моих делах как есть. Это, конечно, было свинством с моей стороны – свои гадости на человека вываливать, но Миша мою историю принял близко к сердцу и вызвался помочь. Он выступал в передаче «Вокруг смеха» и имел в «Останкино» завязки. С кем-то там поговорил, и заведующая отделом классики и развлекательных программ, литературно-драматических программ ЦТ Елена Владимировна Гальперина почему-то решила, что я тот человек, который им нужен, чтобы закрыть дыру, образовавшуюся в эфире. После польских событий 1980 года закрыли популярную передачу «Кабачок «13 стульев», действие которой происходило в польском трактире. Тогдашний руководитель центрального телевидения Сергей Георгиевич Лапин, очень образованный, жесткий и реакционный человек, эдакий Суслов от телевещания, распорядился, чтобы никаких панов и панночек на телеэкране больше не было – и чтоб никаких больше кабачков. Придумайте, мол, что-то свое. А придумать что бы то ни было сравнимое с суперпрофессиональным популярным «Кабачком», в котором играли артисты Театра сатиры, было сложно. Почему-то решили, что я тот человек, который сможет создать альтернативу этой передаче, просуществовавшей пятнадцать лет. Конечно, это была их большая ошибка, но они, вероятно, считали, что раз я одиннадцать лет проработал в концертном зале «Россия», то многих знаю и сумею собрать команду эстрадников, авторов, ну и вообще что-то такое организовать. Это была полнейшая иллюзия, и тем не менее. У них самих создать новую программу изнутри телевизионных структур почему-то не получалось. Таким образом я попал на телевидение, несмотря на свои прошлые грехи перед партией и правительством. Три месяца я проходил проверку как в военный «ящик», наконец ее прошел, и меня приняли на очень большой оклад. Если обычные редакторы всю жизнь работали и получали зарплату сто двадцать пять рублей, а тут какой-то хрен с горы пришел и получает аж сто семьдесят пять. Что-то не так, думали коллеги, что-то не так... Видимо, любовник начальницы или чей-то сынок... Была у них такая надежда, а не то, не другое, не третье. Дали мне в помощь режиссера, два года мы с ним ломали головы, но ничего толкового не создали. Два года приходить ежедневно на работу! Получать каждый месяц аж по сто семьдесят пять рублей! И ничего! Естественно, встал вопрос о моей профнепригодности. Хотя причина не в том, что я такой ленивый, а в том, что это был самый пик застоя – 1983–1984 годы, когда никто не хотел идти на телевидение, потому что все понимали – чтобы ты ни сделал, все уйдет в корзину. Ты потратишь время, а ни удовольствия, ни денег не получишь, поскольку платили не за процесс, а за результат работы, которым считался выпуск в эфир. В то время я перезнакомился со всеми драматургами, сценаристами, режиссерами, постановщиками – не было такого специалиста, которого я бы не уговаривал прийти в программу, но никто не шел. За эти два года я уговорил лишь одного человека, который поставил условие – все будет ставить он сам, и никакой режиссер ему не нужен. Это был Марк Розовский. Он сделал вместо «Кабачка» свой телевизионный театр миниатюр. И это была большая неудача, притом что задействованы были очень хорошие актеры. Передача моя называлась «Золотая рыбка». Так вот, на следующий день после дебюта в «Известиях», второй газете страны после «Правды», в этом печатном органе Верховного Совета, выходит разгромная статья под заголовком «Золотая рыбка второй свежести». И подпись: «Корреспондент «Вологодского комсомольца» Леонид Парфенов». Вот так мы с Ленькой заочно познакомились. После очного знакомства на какое-то время подружились даже, потом нас жизнь развела. Так вот, вопрос о моей профнепригодности встал окончательно и я уже должен был уходить, но тут кому-то в голову пришла идея делать на телевидении анонсную программу. Это сейчас анонсы идут каждый час и невозможно представить современное телевидение без них и рекламы. А тогда не было ни того ни другого, и возникла идея раз в месяц делать передачу, которая расскажет зрителям о том, что они на разных каналах увидят. Ведь и конкуренции между каналами не было, так как все они принадлежали государству. Когда взялись обсуждать, кому эти анонсы делать, желающих не нашлось, и все вдруг вспомнили про меня: «Так есть же у нас Крылов, которого мы хотим выгнать! Пусть он делает, не будем выгонять». Я, разумеется, согласился, и звезды совпали. Передача всем настолько понравилась, что о моей профнепригодности больше никто не вспоминал. Я делал эту программу в течение нескольких лет. Именно благодаря ей я овладел своим ремеслом. Мастером я так и не стал, но достаточно уверенный ремесленник из меня получился. К анонсам добавились интервью со звездами, какая-то критика, аналитика. Так анонсы выросли в совершенно новую передачу, которая потребовала нового названия, и я ее назвал «Телескоп» – некий прибор, который позволяет вблизи рассматривать далекие звезды. В данном случаи они были телезвездами.
Тем временем случилась перестройка, возникла конкуренция, реклама. Я по-прежнему рассказывал обо всем телевидении, но оно разделилось на каналы, и Первому каналу уже стала не нужна передача, рекламирующая конкурентов. Постепенно «Телескоп» сходил на нет, а «Непутевые заметки» набирали обороты.

– Когда они появились? С чего начинались?

– Вышли они в 1992 году, то есть передача живет уже двадцать один год, достаточно долго.

– Могу поспорить, что двадцать лет из двадцати одного тебя постоянно спрашивают, сколько стран ты посетил...

– Именно так. Принято считать, что я объехал весь мир, и мне так часто задают этот вопрос, что однажды я взял и сосчитал по справочнику. На тот момент я побывал в ста двадцати странах, а всего их двести шестьдесят. Оказалось, что не мир и даже не половина. Думаю, министр Лавров стран посетил гораздо больше, но что он видел и что видел я? Приезжая куда бы то ни было на несколько дней или даже на неделю, я всегда переживал недостаточность этого времени. Ну что можно за это время узнать, понять, почувствовать... В стране надо пожить, повариться в ее атмосфере.

– Вот именно. Два месяца назад я впервые побывал в Стамбуле, притом что это одно из самых доступных направлений. Просто я намеренно не приезжал в Стамбул, пока не нашел месяц времени на то, чтобы в нем попытаться пожить.

– Собственно говоря, «Непутевые заметки» с того и начинались. Мне просто повезло. В августе 1991 года, когда здесь случился путч, я именно в этот день уехал в Лондон на одно телевизионное мероприятие и на месяц там остался. Была свободная квартира, в которой можно было жить бесплатно. Правда, и денег не было. Я питался на один фунт в день, покупал продукты в супермаркете под вечер, когда цены становились ниже. Все деньги, которые у меня тогда были, я потратил, купив мою первую в жизни видеокамеру. Там, в Лондоне, и начал снимать, что называется, с нуля. Снимал я Лондон исключительно для себя, но, видимо, интуитивно почувствовал, что съемка удалась. Сделал четыре получасовых фильма, придумал название «Непутевые заметки, или Из Лондона с любовью» и в феврале 1992 года выпустил на экран. В стране и на ее экранах царила неразбериха, на фоне которой мои «Заметки» получили такой замечательный резонанс, что на меня тут же посыпались предложения. Первой позвонила «Люфтганза» – а не хотите слетать в Западный Берлин? Конечно, хочу! Западный Берлин только-только открылся, еще стена стояла. Во всей этой истории был элемент везения. Даже несчастные случаи в моей жизни впоследствии оборачивались счастливыми. Тьфу-тьфу-тьфу, боюсь сглазить... В жизни мне всегда везло, начиная с рождения. Я родился в рыбацкой лодке во время шторма в Охотском море.

– Говорят, что случайность – это непонятая закономерность...

– Шансы на везение в жизни можно существенно увеличить за счет вполне понятных закономерностей... Сейчас я стал какой-то жутко ленивый, а в молодости страдал хроническим трудоголизмом. На мой взгляд, люди делятся на две категории – на Моцартов и Сальери. Моцарт – это гений, родиться которым крайне мало шансов. А Сальери – это ремесленник от музыки, ставший хорошим музыкантом и композитором вследствие усердия и трудолюбия. Вот и я работал по 18–20 часов в сутки. Были времена, когда я по трое суток не выходил из аппаратной. По полгода не было ни единого выходного. Снимая «Непутевые заметки», я более двадцати лет не был в отпуске. И вот впервые за двадцать с лишним лет я поехал на неделю в отпуск в Испанию, там начал писать биографическую книжку, продолжая снимать, и сделал передачу. Многие скажут: да какой тебе отпуск при такой-то работе! Соглашусь. Человек при любимой работе нуждается в отпуске не так сильно, как при нелюбимой. И все же, когда ты приезжаешь на Маврикий и за неделю у тебя нет времени искупаться, – это не отдых, это работа. Любимая, интересная, интенсивная и полностью захватывающая. А красивая жизнь, которую я показываю, – она не для меня, она остается в кадре.

– Когда ты впервые отправился путешествовать по другим странам не на танке?

– Я вышел из партии во времена перестройки и сделал это максимально публично, предъявив к КПСС свой личный счет – и за оккупацию в том числе. К моему удивлению, этот жест никак не повлиял на мои первые выезды за рубеж. Тогда, в 1988 году, еще никакой свободы перемещений не было, загранпаспортов не было, и для того, чтобы отправиться за границу куда-либо, нужно было проходить парткомиссию. И вот прихожу я на их комиссию, а мне и говорят: «О! А мы вас знаем! Это же вы месяц тому назад сделали вредную передачу...» Речь шла об одном из выпусков «Прожектора перестройки», в котором я простебался по поводу наглядной агитации, да так простебался, что спровоцировал грандиозный скандал, меня вызывали на министерскую коллегию, долбали там. Ну вот, это мне припомнили на той парткомиссии, решавшей, позволить ли мне поехать за границу не на танке. Я повел себя довольно по-хамски, всех послал и ушел. Тем не менее в Австрию меня выпустили. И в тот же год мне повезло еще раз: я должен был поехать в США, делать трехчасовую программу об американском телевидении. Дело было так. В Штаты собрался ехать Горбачев, а в советские времена была такая практика: если глава государства отправляется в ту или иную страну, то при помощи телевидения унавоживается почва – туда едут журналисты, артисты, снимаются передачи о стране, организуются культурные программы, выступает Большой театр, выходят фильмы и так далее. Так, в рамках межгосударственных договоренностей, возникла идея обменяться трехчасовыми телепередачами друг о друге: мы делаем выпуск об Америке, они – об СССР, тоже трехчасовую программу, и обе передачи выходят в один день. Вот. Делать эту передачу отправили меня. Со мной поехал только один мой коллега – продюсер и переводчик. Месяц мы провели в Штатах, снимая материал, готовя интервью. Самым большим везением была встреча с Ларри Кингом, у которого я взял интервью. Кажется, на сегодняшний день я остаюсь единственным советским и русским журналистом, который взял интервью у Ларри Кинга.

– В мае этого года я снимал одно событие, «Трофео Маццалама», в Итальянских Альпах. Это потрясающе красивая гонка в стиле горнолыжного альпинизма по хребтам цепи из двадцати четырехтысячников. В этом году впервые в истории этой гонки участвовали две команды из России. Организаторы договорились, что приедет съемочная группа с НТВ, и все им оплатили. Приехал продюсер, весь не пальцем деланный, и оператор, своим жизненным тонусом напоминающий мешок проросшей картошки. Он ставил камеру на штатив и полчаса снимал один и тот же кадр, и это был единственный кадр с места репортажа. Всем телевизионщикам предоставляли вертолеты, и те снимали эти нереальные Альпы, бегущих по хребтам людей на восходе солнца. Наши были единственными, кто умудрился в вертолет не попасть – то ли проспали старт, то ли просто потерялись. Когда их довезли до финиша на машине, оператор уснул на штативе и не снял финиш нашей команды, и спортсмены ему потом отдельно позировали. То есть они не сняли ничего. Это был абсолютный непрофессионализм. Я не представляю, чтобы на НТВ времен Гусинского в принципе могли завестись такие формы жизни. Это что, отрицательный естественный отбор на телевидении? Исход профессионалов с подцензурных СМИ?

– Ну да. И потом они там просто стали паркетчиками, натасканными снимать официоз. И потом, увлеченность желтыми темами, а современное НТВ – совершенный «баланс желтого», не проходит даром для профессии. Сам я, работая на Первом канале, прекрасно знаю, что цензура пропустит, а что не пропустит, но я, делая свои передачи, никогда не допускаю самоцензуры. Если хотят – пусть вырезают. Я же делаю программу, руководствуясь исключительно профессиональными соображениями, так, как подсказывает мое внутреннее чувство стиля, логика повествования и сам материал.

– «Как мера и красота скажут». Мастера деревянного зодчества в старину так говорили... У вас там прямо целая служба цензуры существует? Исповедует ли она принцип меры красоты?

– Цензура существует. Правда, теперь она называется редактурой, но в «красоте» по-прежнему не знает меры. Видят в моих передачах даже то, что я и не имел в виду. Поэтому случаи бывали иногда анекдотические. К примеру, в прошлом году я делал передачу «Рождество в Европе», снимал в Париже блошиный рынок. Говорю, вот, дескать, прикупил тут на «блошинке» фарфоровых зверушек, которых вам сейчас хочу показать в связи с актуальностью перед Рождеством новых модных обзывалок, и показываю в кадре игрушки: это хомячок, это пингвин, а этого можем считать бандар-логом. Передача стоит под эфир, кто-то проглядел, а потому: «А-а-а, ты что! Срочно это вырезаем». Я: «Ну ладно бандар-логи... Но пингвинов-то за что?» Цензура: «Мы именно из-за пингвинов все и убираем». Я: «Но пингвины-то при чем?» Цензура: «Что значит при чем?! Ты же на Медведева намекаешь!» Мне-то и в голову не пришло сравнивать Дмитрия Анатольевича с пингвином, поскольку я имел в виду фразу Немцова «пингвины боязливые», которыми он участников митингов обозвал... Раньше я периодически взбрыкивал, потом стал спокойнее к цензуре относиться.

Беседовал Константин Банников

0.080172777175903