Фактор пространства

6 мая

Как стать путешественником в наше неромантическое время, когда все давно открыто, изучено, все белые пятна на карте мира заштрихованы, а телекоммуникации и авиасообщения внезапно сократили мир, по выражению мыслителя Мак Люэна, «до размеров деревни»? Куда, в принципе, можно путешествовать в «деревне»? И что, в таком случае, представляет собой такая реликтовая форма жизни как «профессиональный путешественник»? Об этом журналист Елена ДЮКОВА решила спросить у журналиста Константина БАННИКОВА. 

Полный текст публикации

Как стать путешественником в наше неромантическое время, когда все давно открыто, изучено, все белые пятна на карте мира заштрихованы, а телекоммуникации и авиасообщения внезапно сократили мир, по выражению мыслителя Мак Люэна, «до размеров деревни»? Куда, в принципе, можно путешествовать в «деревне»? И что, в таком случае, представляет собой такая реликтовая форма жизни как «профессиональный путешественник»? Об этом журналист Елена ДЮКОВА решила спросить у журналиста Константина БАННИКОВА. Хотя ответ на этот вопрос уже следует из перечислений набора профессиональных занятий: этнограф, исследовавший мифы и ритуалы Японии, антрополог, живший с кочевниками Азии и Арктики, и написавший докторскую диссертацию о принципах культурогенеза, археолог, участвовавший во многих знаменитых экспедициях, фотограф и журналист-фриланцер, чьи статьи разлетаются по сайтам и блогам в день публикации в самых разнообразных СМИ, а его книги крадут из библиотек. И, конечно же, он - автор «Travel Journal».

Так что значит быть «профессиональным путешественником»?

Это значит, что ты путешествуешь, а тебе за это платят деньги. Значит, нужно путешествовать так, чтобы что-либо полезное производить. В романтическую эпоху Великих географических открытий путешественники окупали свои странствия аккумулированием и логистикой материальных ресурсов – золота, пряностей, слоновой кости, завоеванием колоний в целом, теперь наш ресурс нематериален – мы охотимся за эмоциями, образами, сюжетами, конвертируем их в печатные знаки и мегапиксели, и продаем журналам и издательствам, или получаем гранты от научных фондов и проводим исследования в разных уголках планеты. Или получаем тревел-гранты, которые даются на поездки для участия в научных конференциях. Всегда где-то что-то происходит, и если тебе есть что сказать, тебя пригласят, выслушают, и все оплатят. Первый раз я именно так попал в Японию, десять лет назад, в год дефолта, когда работал грузчиком в Домодедово. Жрать было нечего, среди грузчиков – конкуренция, кому на смену идти, за сто рублей в сутки. А мне авиабилет до Токио прислали за 1500 долларов. Занял у бригадира десятку на маршрутку в Шереметьево, так и улетел. Но самый легкий способ стать профессиональным путешественником – это travel-журналистика. И самый же сложный, так как таких желающих много. Поэтому, чтобы твои заметки и фотокарточки были кому-то нужны, нужно это делать не хорошо, но очень хорошо. Издателям, кроме твоих «шедевров», есть из чего выбирать. Мне помогает быть журналистом именно то, что моя основная профессия – этнография, или культурная антропология. То есть наука о народах и культурах. В популярном виде это то, что составляет самую интересную часть любого журнала о путешествиях.

Ну а как с самореализацией? Ведь периодика – это то, что живет «здесь и сейчас»…

СМИ для меня не только подработка. Это еще и «обкатка» текстов. Лучшие статьи, на которые поступают читательские отклики, я перерабатываю в книги.

Это твой «Фактор пространства»?

Он самый. Но не только. Из крупных работ был еще десятитомник "DESTINATIONS. Едем в Альпы!" и «Антропология экстремальных групп», первый и на данный момент единственный социально-антропологический анализ нашей армейской «дедовщины». Международные организации типа «Human Rights Watch» ее взяли за экспертную основу своего анализа этой ситуации. Но книжка написана очень легко, поэтому ее мгновенно раскупили. А "Фактор Пространства", издание которого спонсировал Юрий Ульянов, - крайне интересный человек, адвокат, ставший бизнесменом, и бизнесмен, ставший путешественником  - это нечто особенное.

Ну да, красиво получилось. Но не понятно, что это больше – книга или фотоальбом?

Как хочешь. Если умеешь читать - книга, не умеешь - фотоальбом. Вообще, надо писать так, чтобы читатель в тексте видел образ, а снимать – чтоб в фотографии видеть текст. А книги надо издавать только красивые. В эпоху электронных книг и редеющих лесов издавать некрасивые книги бессмысленно и аморально.

Книга полна довольно нестандартных сюжетов. Вот скажи, чего это тебя в Японии понесло забираться на Фудзияму?

Странный вопрос. По-моему, хотеть забраться на Фудзи-сан – желание вполне естественное. Противоестественно – как раз наоборот, не хотеть никуда забираться. Меня вообще, втыкает лазить по вулканам. Что касается восхождения именно на Фудзияму, то для меня это скорее некое сакрально-ритуальное действие, восходящее к древним культам гор, чем просто прогулка. Потому что Фудзияма – это алтарь японской культуры, и быть проездом в Токио, и не подняться на Фудзи было бы как-то не логично.

И что ты там для себя нашел?

Ну-у-у… нашел… Да ничего я там особенного не нашел. Что там можно в принципе найти на Фудзияме? Я там ничего не потерял, во-первых. А во вторых, речь идет об опыте, который в принципе не передаваем словами… Это ощущение каких-то флюидов… ну не знаю…

А ты же рассвет там встретил. Зачем именно на Фудзияме встречать рассвет?

Ну, это прикольно…

Боюсь, японцы тебя не поймут.

Они-то как раз меня и поймут. Они туда сами с той же целью поднимаются, ночуют на кратере, чтобы и закат проводить и восход встретить. Япония - это же «Нихон» страна «Корней Солнца», и ты встречаешь его появление из рассветного марева океана – оттуда, из той точки, восточнее которой нет ничего. Только Линия Перемены Дат, которую должен пересечь вектор твоего взгляда, чтобы достичь других стран и город этого мира. То есть, встречающий восход на склоне Фудзи вглядывается во время в чистом виде, потому что пространство за ним всегда вчерашний день. Понимание этого завораживает сознание. Так что я больше доверяю не системам спутниковой навигации, а японской мифологии. Знаешь, что там, на линии горизонта? Волшебная страна Нираи, откуда духи предков время от времени наведываются в гости к своим потомкам, посмотреть, как у них идут дела. Думаю, что Нираи должна находиться непременно на Линии Перемены Дат. То есть все миры взаимопроницаемы, а хождение по вертикалям гор занимательно тем, что поднимаясь от океанского прибоя выше облаков, ты своим восхождением связываешь стихии моря, земли, неба, участвуешь в поддержании мироздания в его целостности, если угодно.

А потом возвращаешься…

…весь такой обновленный.

Я помню, ты еще писал где-то, как ты на рассвете где-то ракушки собирал…

Да, это было там же в Японии, туда, направо, в смысле, южнее от Фудзи, если по берегу, в направлении Осака. Это район Кумано, еще один центр формирования высокой Японской культуры. И это удивительное ощущение – засыпать в спальнике на берегу океана, а он такой шумит прибоем.

А кроме тебя там кто-то еще есть на берегу?

Ну, есть кто-нибудь, не знаю, пляж ночью довольно пустынный. Ну, может бомж какой придет, или какой романтически настроенный японец.

К тебе там никто не приставал?

Не-а, ко мне вообще никто нигде ни разу не приставал, за исключением Рима, возле Колизея, когда у меня ночью какой-то урод украл гитару. У меня рюкзак-то под головой, а гитару под голову не положишь. Ну я ее привязал к рюкзаку, так эта скотина обрезала лямочки и гитару уперла… И поет теперь свои сиротские песни в подворотнях Вечного Города… Даже, как бы и не жалко. А если он весь такой благородный, из рода Медичи или Наварра, то поет своей возлюбленной у нее под балконом «О, соле мио!» В час, когда дует сирокко.

Сирокко из Африки дует. До Рима не додувает.

Нифига! Додувает. Все додувает…

А зачем японцы ставят эти свои ворота?

Тории? Это очень правильный вопрос, ключ ко всем другим вопросам, о происхождении всего. Вообще. Смотри, священный ворота ставятся перед храмами, и обозначают вход в сакральное пространство. Но в наиболее древних религиозных верованиях и практиках сакральным пространством является сама природа, почитание которой, точнее сказать, ритуальное отношение человека к ней, оформлялось через какие-то особенные, чем-то отличающиеся участки ландшафта – к примеру, горы, или отдельные объекты – допустим, причудливых форм скалы. Допустим, на горе сидит какое-то божество, и в тебе оно не особо-то нуждается. А ты, напротив, чувствуешь потребность выразить ему свой «респект», «кудасай», и все такое прочее: одним словом - обратиться с молитвой. И эти тории просто обозначают вход в пространство, оформленное для обращения к божеству. То есть храма в нашем понимании, как такового, может и не быть – просто павильон, навес от дождя для молящегося богу горы или, как знаменитый храм в Исэ – двух скал в море, между которыми на горизонте поднимается солнце в день зимнего солнцестояния. Но это сакрально чистое пространство отделено от суетного мира воротами тории, которые изначально были просто веревкой, повешенной между деревьями или столбами. Потом, когда стали строить тории, в каноне их архитектуры сохранили это, характерное для веревок, провисание. И вообще, для японца сакрально обозначить предмет – это повесить на него веревку – священный шнур симэнава. Почему? Это потрясающе интересно! Дело в том, что действие, которое символизирует веревка – это связывание, скручивание. То есть создание системы. Системный порядок как феномен, видимо, был архаическим сознанием отрефлексирован, и осмыслен как креативная категория. Существование вещей, как таковое, возможно лишь в их системном порядке. Любой космогонический миф начинается с упорядочивания хаоса, превращения аморфной нерасчлененности протоплазмы в систему существ и сущностей. Хаос в мифе персонифицирует хтонический субъект, как правило, мировой змей, и бог-креатор его расчленяет на части. Посмотри на московский герб, кто там? В локальной христианской традиции - Георгий-змееборец. Образ, происходящий от индоевропейского сюжета: бог Индра змея Шешу своей ваджрой всячески попирает. Полинезия к ней отношения не имеет, но и там бог Тангароа, чтобы вырастить мировую ось и фабрику всех благ – кокосовую пальму, расчленяет мирового морского угря. У японцев сюжет со змееборцем так же присутствует. Так вот, связывание, как первый в истории человечества акт создания системы - объединения элементов в функциональной целостности, - становится универсальным символом сотворения из ничто нечто. По-русски, зачатие животных или растений – это завязь. Завязь плодов, вязяние собак. Девушки в России венки, что на Троицу плели, «животами» называли, типа беременность оптимизирует. В японском языке это действие – не зачатия, а завязывания, обозначается глаголом мусубу. А первая триада богов, явившаяся как неперсонифицированная креативная сила – это мусуби-но ками. И так далее. Видимо, сакрализация понятия системы и связанных с ней символов, восходит к эпохе освоению систем, как производственных, так и когнитивных, т.е. мыслительных – когда люди переходят от моно-орудия (рубила) к составным орудиям (рубило плюс рукоятка), и в речи - от моно-команд, или сигналов и словосочетаниям и предложениям. Тогда должен быть осмыслен креативный потенциал системности и тогда же сакрализован. Видимо тогда же появились и первые феньки и браслеты, которые, прежде чем стать предметом ювелирного искусства, были предметом ритуальных функций. Веревочки завязывались на запястьях, на животах, на голове, на шее - на всех узловых участках тела, чтобы не дать душе улететь и стать демоном. Поэтому и волосы должны быть прибраны в прическу, связаны и скручены в косу или как-то еще уложены. Не потому что красиво, а потому что общественно безопасно. Не уложенные волосы – это элемент хаоса в социуме, и девушка с распущенными волосами в традиционной культуре – либо ведьма, либо блядь... Видишь, какие сложные ответы бывают на такие простые вопросы.

А если храма за воротами никакого может не быть, то что есть тогда его каноническая архитектура?

Все что угодно – сарай, амбар, павильон, - в зависимости от традиции конкретной местности. Дело не в этом. А в том, что древние люди более адекватно понимают саму идею религии, чем все эти теософы и прочие засранцы, которые вообще нифига не понимают. В этом смысле показательна история нашего исследователя Севера Евладова. Ему аборигены Ямала ненцы дали с собой, на материк в Россию фигурку своего бога, с напутствием – ты, дескать, его корми, обращайся с ним так-то и так-то. А потом на место привези. Если не сможешь – сожги. Тот – «как можно бога сжечь!?» Они – «ну, ты за бога не переживай, он сам себе дорогу найдет, а это, в конце концов просто деревяшка».

А с чем обращается японец к богу?

С благодарностью. Японец у богов ничего не просит. Он их благодарит. За то, что как-то так собой все идет потихоньку, - за то и спасибо. В стране, где тайфуны считают по номерам, а землетрясения – в порядке вещей, жизнь ощущается как лепестки облетающей сакуры. Она по умолчанию прекрасна, мимолетна, и вечна в своем периодическом обновлении.

Другие миры всегда открыты?

Были бы открыты, не было бы вообще никаких миров. Космос – не хаос потому, что он представляет собой структуру. Поэтому между мирами есть границы, и есть правила преодоления этих границ. Есть запреты, и есть способы их нарушения, равно как и санкции, которые за этим последуют. Существует группа богов-проводников. Называется «сай». Они провожали легендарного императора Дзимму через горы провинции Нара, облегчая ему объединящий страну поход, им же молятся женщины, которые собираются рожать. Потому что женщина в момент родов – сама такая граница между мирами. А рожают они в специальном домике, который потом сожгут.

Чтобы проход закрыть?

Именно. И заодно, очистить пространство людей от скверны, что образуется как флюид инобытия в изначально благом и сбалансированном мире.

Мир без границ – это утопия?

Это нормальное состояние мира. Древний мир, кстати, был открытым миром не в меньшей степени, чем современный. Мои друзья археологи в Монголии в кургане гуннского вождя нашли какую-то пластину с изображением сцены из греческой мифологии, а в Новосибирской области – меч викинга, выкованный на шведском острове Готланд. А костюм скифской женщины, найденной на Горном Алтае – так это вообще карта мира: юбка из Индии, чулки из Ирана, рубаха из Китая - примерно так. Политические границы – вынужденная историческая необходимость, надеюсь, что временная. Естественные границы – это границы между культурами. Они не разделяют, а соединяют, как замок пазла, россыпь разноцветных точек в единую картину, под названием «человечество».

Они никогда не перемешаются?

Думаю, что абсолютно гомогенного состояния человечество никогда не достигнет. Оно всегда будет внутренне делиться на какие-то культурные сегменты, по тем или иным принципам, обеспечивающим идентичность. По мере глобализации происходит не уничтожение структурных подразделений культур, но их реструктуризация – возникновение новых швов и границ, которые являются не столько препятствием, сколько «ребрами жесткости», обеспечивающими прочность общей системы. Хотя, и ее проблемность. В общем, границы есть, но они проходят не там где мы их ищем. Они в голове проходят. И тут я могу только лишний раз процитировать Тура Хейердала: «Границы? Я их никогда не видел, но много раз о них слышал. Они существуют в сознании людей».

Ты путешествуешь или скитаешься?

Путешествую, конечно. Путешествие – это что? Это прежде всего работа. Приятная работа и, немного, развлечение. А скитание – это вещь не приятная, это разновидность страдания. Скитается кто? Нищий, бездомный. Или вот Одиссей - он тоже скитается. Уж явно не путешествует, поскольку удовольствия от своих странствий явно не испытывает.

А сколько времени ты можешь пробыть на месте, и никуда не поехать?

Раньше, когда путешествовал постоянно и впадал в определенную номадическую зависимость от перемены мест, дольше двух месяцев на месте спокойно сидеть не мог. Сейчас уже нет тех возможностей путешествовать, какие были во времена моей работы в газете "Иностранец" и всякого travel-фриланса, и номадическая зависимость прошла сама собой.

У тебя было так, что надо ходить каждый день на работу? Чтобы офис был, начальник, отпуск, - словом, "все, как у людей"?

Был такой период, да. Правда, длился он недолго. Это когда я в Москву из своего Новосибирска переехал в аспирантуре учиться, надо было где-то работать, чтобы деньги на жизнь добывать. Устроился в "Истлайн", сутки через двое, и зарплата по тем временам большая. Но когда случалась необходимость отправиться в Питер в архив, или летом в экспедицию, я без сожаления увольнялся с тех работ, за которые было принято держаться. И службы безопасности допытывались – а чего это я увольняюсь? Не наворовал ли я у них канцелярских скрепок, чтобы сбежать с ними в Марракеш?

А скажи, на Сан-Петро в Риме когда лучше залезать? В первой половине дня или во второй?

Во второй, ближе к закату солнца. Тогда свет становится косой, и Вечный Город выглядит более рельефным.

Почему Рим – Вечный Город? И вечный ли он?

Может и не вечный, посмотрим. Но, нынешний Рим – не совсем тот, который называют Вечным Городом. Не знаю. Мне больше нравится определение Бродского – «прекративший думать о мире мозг». Помнишь? «В этих узких улицах, где громоздка даже мысль о себе, в этом клубке извилин / прекратившего думать о мире мозга, / где то взвинчен, то обессилен / переставляешь на площадях ботинки / от фонтана к фонтану, от церкви к церкви / так иголка шаркает по пластинке, забывая остановиться в центре». И в этом смысле – не триумфа, но усталости – открывается другой смысл понятия «Вечный Город». Устал ты – значит живой. И Рим выглядит как на полотнах Робера – прачки, стирающие в фонтанах, дети играющие среди имперских обелисков, и прочие образы новой жизни, прорастающей сквозь старые руины. Это другая, антропологическая интерпретация понятия «Вечный Город». Именно поэтому меня в нем и заинтересовала жизнь бомжей, диалоги с которыми в своей книжке я так и назвал «Бомжи Вечного Города».

Римские бомжи – более свободные люди, чем живущие в отелях?

Разумеется, нет. Их масса крайне не однородна, у них бездна проблем, и большинство из них, если они еще окончательно опустились, мечтают вернуться к нормальной человеческой жизни. Но ты имеешь в виду, романтический образ аскета-философа? В этом смысле, в «Вечном Городе» – каждый человек в какой-то степени, бомж. И я когда туда приехал праздновать Миллениум, это состояние – человека, живущего на скамейке под лаврами у Колизея, - входило в концепцию моего личного 2000 года. И вот до нового года минут двадцать. Я накрываю скамейку праздничным ужином, открываю шампанское, зажигаю большую уличную свечку. И тут ко мне подсаживается настоящий бомж, который не имел концепции, он просто хотел жрать. И сказал, что будет сидеть здесь со мной, пока я ему не дам вот это, это, это, еще – выпить, и спеть арабскую песню. Я ему даю, что он просил, он с набитым ртом исполнил песню на арабском языке, выпил шампанское и убежал. Я встречаю новый год, как и планировал, в полном одиночестве. И понимаю, что это, наверное, счастье – иметь возможность в последние минуты уходящего тысячелетия, с руки покормить страждущего. Ибо, воздастся же мне! Воздаяние ждать себя не замедлило, и вернулось ко мне в первые минуты наступившего тысячелетия. Мимо моей скамейки повалили толпы римлян и гостей столицы, возвращающиеся с площади Венеции, они решили, что я тоже бомж, - (а что они еще должны были думать, видя человек, сидящего под лавром с кружкой и гитарой? Что я – корреспондент «Travel Journal», что ли?) – и стали бросать мне деньги в мое шампанское.

А где там самый вкусный кофе?

Этот вопрос может прозвучать только в Третьем Риме, но никак не в Первом. Это здесь вам в капучино нальют дрянного химического молока, а в эспрессо нальют стакан воды. Про качество зерен можно уже и не говорить. А когда прилетаешь в Италию вопрос «где самый вкусный кофе» не актуален потому, что в Италии абсолютно везде кофе самый вкусный. Причем, стоит он в пять раз дешевле, того пойла, которое подают в московских кофейнях. Хотя, что мы сравниваем! В России кофейная культура начала формироваться лишь в расцвет эпохи Ельцина. До этого кофе был напитком буржуазным, и его принято было не покупать, а доставать.

Откуда страсть куда-то убегать и в одиночестве где-то бродить?

Не всегда. Но иногда побыть одному – это естественное состояние всех людей. Потому что, если ты со спутником, тем более, спутницей, - ты на них отвлекаешься, и воспринимаешь новое пространство опосредовано тем, кто с тобой. Это тоже очень хорошо, но это другой вид путешествия. Хотя я не очень люблю путешествовать компанией.

Свою книжку-фотоальбомчик о путешествиях ты назвал «Фактор пространства». Что имел в виду? Какой такой фактор?

Прежде всего, давай скажу, какое такое пространство. Физическое пространство меня не слишком интересует. Пространство для меня – это всегда пространство той или иной культуры. А в культуре главный фактор пространствообразования – это человек, ее носитель и хранитель. Но культуры нуждаются еще и во взгляд со стороны, как в критерии своей культурной самобытности. Так что точка зрения пришельца, ракурс фотокамеры путешественника – это тоже фактор пространства. Пространства мировой культуры, если угодно. Поэтому в Италии, - да, особенно в Италии, с ее сверхплотной концентрацией культур, каждый себя чувствует в какой-то степени, бомжом, - человеком без определенного места жительства в пространстве мировой культуре. Когда я смотрю на коллонаду Сан-Пьетро, я вспоминаю реплику Казанского собора в Петербурге. И нет такого русского, который при виде стены замка Сфорца в Милане не вспомнил бы московский Кремль. Так откуда я, помимо того, что физически я - из Новосибирска, где астрономических размеров Оперный театр украшает Гермес с Дионисом, Дорифор, Эйрена с Плутосом, "и другие, актуальные в Сибири - по замечанию великолепного Петра Вайля, - персонажи"? А наши имена? У Итальянцев они вызывают радость, и разрыв шаблона. "О, тебя звать Константино!" - "А моего папу звали Леонардо..." Да, Россия - Европа. И антизападные истерики политиканов и идиотов тому особенное свидетельство. В этом "а мы, а они" любой квасной патриот каждую секунду соизмеряет себя с Западом, без которого он просто перестанет себя чувствовать вообще кем-и-чем бы то ни было. Так что путешествие - это просто способ существования. И каждый личный фотоальбом любого, активно путешествующего существа – от гнома Амели до Федора Конюхова, - это макет мира в единстве многообразия его форм и неповторимости запечатлевших их мгновений. Наши блокноты, фотоальбомы, заметки или воспоминания – это наши персональные «книги Бытия» - факторы и наших личных пространств, и пространства нашего мира. Одного на всех.

Беседовала Елена ДЮКОВА

0.14703416824341