Антропология туризма

17 января 2017

Туристическая индустрия, как никакая другая, зависит от таких нематериальных факторов как иллюзии: представления о отдыхе, как о факторе саморепрезентации, социального престижа, символики амбиций, личностного самоутверждения, расширения жизненных смыслов и т.п. - в целом, глубоко антропологических феноменов. Рынок иллюзий строится на основе конкретных технологий: туристическая инфраструктура, гедонистические сервисы, реклама, но без понимания именно антропологической основы туризма реклама не работает, гедонистические сервисы оказываются либо недостаточно гедонистическими, либо избыточными, инфраструктура не окупается. Антропология туризма - довольно молодая отрасль нашей науки. До начала 1960-х годов антропологи не обращали внимания на туризм, очевидно, считая это чем-то не слишком серьезным, самоочевидным, и не стоящем внимания со стороны науки. Однако, обратить внимание пришлось, когда стало самоочевидно другое - современный туризм - это мощнейшая в истории человечества добровольная нелинейная миграция через государственные и естественно-географические границы, не связанная ни с переселением народов, ни с войной, насилием, нуждой, влияющая на мировую экономику, политику, технологии и культуру. 

Полный текст статьи

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

Туристическая индустрия, как никакая другая, зависит от таких нематериальных факторов как иллюзии: представления о отдыхе, как о факторе саморепрезентации, социального престижа, символики амбиций, личностного самоутверждения, расширения жизненных смыслов и т.п. — в целом, глубоко антропологических феноменов. Рынок иллюзий строится на основе конкретных технологий: туристическая инфраструктура, гедонистические сервисы, реклама, но без понимания именно антропологической основы туризма реклама не работает, гедонистические сервисы оказываются либо недостаточно гедонистическими, либо избыточными, инфраструктура не окупается.

Антропология туризма — довольно молодая отрасль нашей науки. До начала 1960-х годов антропологи не обращали внимания на туризм, очевидно, считая это чем-то не слишком серьезным, самоочевидным, и не стоящем внимания со стороны науки.

Однако, обратить внимание пришлось, когда стало самоочевидно другое — современный туризм — это мощнейшая в истории человечества добровольная нелинейная миграция через государственные и естественно-географические границы, не связанная ни с переселением народов, ни с войной, насилием, нуждой, влияющая на мировую экономику, политику, технологии и культуру (Lett, 1989: 276).

Отдельные антропологи, в частности Терон Нанц, обратили профессиональное внимание на антропологический феномен туризма в начале 1960-х (Nunez, 1963), но о формировании антропологии туризма в качестве субдисциплины можно говорить только с первыми системными исследованиями и попытками теоретических обобщений, отраженных публикацией собрания исследований под редакцией Валина Смита «Хозяева и Гости. Антропология туризма» («Hosts and Guests. The Anthropology of Tourism») в 1977. В книге явления, характерные для туризма, рассмотрены под углом зрения, характерным классической этнологии. Нельсон Грэберн предлагает взглянуть на туризм с позиций когнитивных практик, как на «священную прогулку», спекулируя на теме бинарных оппозиций «работа+быт=профанное // туризм+отдых=сакральное» (Nelson H.H.Graburn «Tourism: The Sacred Journey»). Денисон Нэш предлагает считать туризм формой и выражением пост-колониального империализма (Dennison Nash «Tourism as a Form of Imperialism»). Вален Смит, Маргарет Сван, Филип МакКейн, рассатривают формы туризма и связанные с ними общие проблемы антропологии — гендер, маргинальность этнических общностей, традиционную экономику, систему жизнеобеспечения на примерах конкретных племен и этносов — эскимосов, куна-мола, куна-яла, аборигенов Бали. (Valene Smith «Eskimo Tourism: Micro-Models and Marginal Men»; Margaret Myrne Swain «Gender Roles in Indigenous Tourism: Kuna Mola, Kuna Yala, and Cultural Suvival»; Philip Frick Mckean «Towards a Theoretical Analysis of Tourism: Economic Dualism and Cultural Involution in Bali») То есть налицо попытка применить старую методологию к новому явлению.

Местами это попытка удачная, местами не вполне, но тем не менее, было предложено определение туризма и общий вывод, сделанный в заключительных теоретических разделах (Davydd Greenwood «Culture by the Pound: An Anthropological Perspective on Tourism as Cultural Commodization»; Theron Nunez «Touristic Studies in Anthropological Perspective») не оставляет возможности с ним не согласится — у туризма антропологическое будущее есть. Итак, начало легализации туризма в сферах академических исследований было положено в 1977 году.

Между тем термин «туризм», за которым стоит аналогичное понимание его феномена, ввел Стендаль, опубликовав в 1838 году книгу «Воспоминания одного туриста» («Memories d'un touriste»), полагая, что французское слово «вояжер» не годится для адекватного описания нового явления. Как это часто бывает, явление регистрируют художники, а ученые берутся за него уже много лет спустя. В конце XIX века, когда туризм стал общественно-распространным явлением, его понятию («туризм») не нашлось места в главных национальных энциклопедиях Европы. «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона», «Словарь Даля», «Британика» оставили это слово без внимания.

В конце XIX века — начале XXI в широкий обиход разных языков мира вошло слово «тренд», представляющее собой заимствование из английского «trend» — «тенденция», которое, в качестве термина предполагает динамический комплекс факторов, происходящих из прошлого и фокусирующихся в будущем. Стало быть историческая дистанция в полтора века, между введением понятия «туризм» в широкий обиход и принятием стоящих за ним феноменов к научному рассмотрению, описывает историческую ретроспективу туризма как тренда, и как явления.

Несмотря на наличие сходства в образе действия — физическое перемещение человека в географическом пространстве, смешивать понятия «туризм», «путешествие», «миграция», разумеется, не стоит. Эта методологическая ошибка часто встречается в специальной и научной литературе, что в очередной раз показывает концептуальную пропасть между антропологическим и технологическим: между гуманитарным феноменом — объектом «туризмоведения», и образовательными подходами технических и экономических вузов, где готовят специалистов в сфере туристического менеджмента и маркетинга. Так, например, в объемном докладе группы исследователей известного проекта TOUREG департамента туристического менеджмента Технологического института г.Фессалоники и Критского технического университета, из 139 страниц на историю туризма отводится всего полторы, на которой авторы утверждают, что история туризма уходит в историю «империй древней Африки и Ближнего Востока» (Global Swon Analisis. A report prodused for TOUREG Project, deliverable by Department of Tourism Management of Alexander Technological Educational Institute of Thessaloniki, Greece and the Technical University of Crete, Greece. — October, 2009: p.18-19).

Разумеется, ни палеомиграции, ни великие переселения народов, ни крестовые походы, ни торговые экспедиции, ни дипломатические миссии, ни путешествия эпохи великих географических открытий к понятию «туризм» отношения не имеют. Попытки формальных дефиниций для определения понятия «турист», как то предложение считать туристом того, «кто отъезжает от дома на расстояние 4 часа пути», или на расстояние «светового дня», так же не отражает сути явления (Hall, 2003: 14).

В основополагающей работе 1977 года предпринимается попытка перейти от формального подхода к феноменологическому. Вырабатывается определение туризма именно с целью выявить атрибутивные признаки явления, и выделить его феномен из числа прочих видов пространственных перемещений. «Туризм не всегда легко определить, — пишут авторы, — так как любое путешествие, перемещение в пространстве, как то деловые командировки, религиозное паломничество, научные конференции предполагают туристические формы отношений человека с внешним миром. Но в целом туризм обладает совокупностью специфических признаков. Как минимум и в самых общих чертах, туризм — это всегда, во-первых, отдых, во-вторых, это отдых вдали от дома. Как считают авторы, мотивации туриста могут быть разные, но при любой мотивации для формулы туризма необходимо три ключевые компоненты: «Туризм» = «свободное время на праздность» + «лишние деньги на перемену пространства» + «позитивная санкция обитателей местности» (превращающая тот или иной район в «туристическое направление»). При регистрации этих трех базовых элементов в их совокупности, можно говорить о том, что мы имеем дело с той или иной формой и/или формулой туризма, в которой происходит инверсия цели и средства: те мотивации к тому, чтобы покинуть дом и потратить деньги, которые раньше составляли фокус цели — познание географии и другой культуры (географические и этнографические открытия), коммерция и потребление (торговые дела), сельское хозяйство (агротуризм), оздоровительные процедуры (путешествия «на воды»), спорт (туры болельщиков вслед за командами), война (военный туризм, военные учения, служба в армии как способ мобильность в режимном сообществе и социальный лифт), наука (мигрирующие конференции, тревел-гранты), религия (паломнические туры), бизнес (бизнес-туризм), и т.п. — все это перестает быть причиной и становится поводом: a) приятно провести время; b) провести время вдали от дома; с) оплатить досуг специалистам по его организации.

Итак, понятие «путешествие» и «туризм» легко развести друг от друга по критерию «работа» / «отдых». Путешествие, даже приятное, — это всегда работа по познанию культурного и/или географического пространства, туризм, даже активный — это всегда отдых в контексте пространства. Поэтому, как правило, путешествие в чистом виде — редкость, как правило оно совмещено с некой целью.

Стоит обратить внимание на еще одно разграничение дефиниций в зависимости от видов туризма: это туризм активный и туризм пассивный. И тот и другой могут быть как системно организованными, так и спонтанными, «дикими». Примеры:

1a — активный «дикий» туризм — это традиционные самостоятельные походы без сервиса, инфраструктуры, связи, страховок и т.п.

1b — активный «системный» туризм — это турклубы, альплагеря, специализированные курорты и т.п.

2a — пассивный «дикий» туризм — это вылазки «дикарей» на Черное море и т.п., т.е. людей, которые не включены в советскую систему распределения благ

2b — пассивный «системный» туризм — это путевки через профсоюзы и т.п. систему.

Переходные варианты дают такие примеры как между 1 «a» и «b» — это, допустим, пользование инфраструктурой альпийского лагеря или специализированного курорта (Шамони), но хождение по горам без гида на свой страх и риск; 2 «a» и «b» т.н. «курсовка» как альтернатива «путевке» в советское время, она предполагала получение лечения в санатории при проживании в «частном секторе».

Что здесь может быть специфически примечательного с точки зрения антропологии?

1. Активный туризм всегда стремиться к максимальному разнообразию форм и видов этой самой активности в единице пространства, тогда как пассивный — к однообразию в наивысшей форме пассивности по единой для всех приморских локусов формуле — «пляж+шезлонг+all inclusive».

2. Активный туризм в разнообразии своих форм и вариантов — это разнообразие форм и вариантов расширения естественных адптивных функций человеческих организмов посредством всякого рода приспособлений: летательных аппаратов (параплан), горных лыж и велосипедов, аквалангов, каяков, и т.п. Все приспособления демонстрируют расширение адаптивных функций технологической культуры до предельных, крайних измерений среды — «покорения» Эвереста, рекорды в прыжках на лыжах и пр. Все это — стремление установить предельно возможные степени расширения человеческого организма, что есть цель культуры. Пассивный туризм в этом смысле ориентируется на предельные степени гедонизма и отключает все функции-сопротивления человеческого организма вплоть до прямохождения — заменяя скелет шезлонгом. И то, и другое есть формулы отдыха — отдых-действие и отдых-релаксация.

Очевидно, что для того, чтобы выделенные три сослагаемые компоненты замкнулись в «пазл» международного туризма, необходима мотивация, притом не на уровне индивида, потому что отдельный индивид не формирует рынок, и даже уровне национальной идеи, потому что для международного туризма необходима существование, как минимум дух народов, — идея массового международного туризма сверхнациональна. Это идея существующая в формате эйкуменальной ментальности, и более того, именно возможность и потребность путешествий в масштабах ойкумены ее в конечном счете и формируют. Люди путешествовали всегда и везде, гонимые той или иной необходимостью, используя физические перемещения в пространстве как средство достижения тех или иных целей, лежащий в материальных или духовных областях человеческой природы. И только в тот исторический период что-то такое произошло с общественным сознанием европейцев, что само путешествие из средства стало целью, а все то, что было целью путешествий стало поводом отправиться в дорогу и потратить специально накопленные для этого деньги, гораздо большие, чем те, за которые можно было бы приобрести тот же товар и ту же услугу в своей родной и освоенной среде.             Таким образом, как это можно заметить, туризм как феномен рождается в результате инверсии целей и средств в отношении человека, его среды обитания, и внешнего мира.

ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕТРОСПЕКТИВА ТУРИЗМА КАК ЯВЛЕНИЯ КУЛЬТУРЫ

Туризм в современном понимании этого феномена — явление европейской культуры, связанное с радикальными переменам в картине мира.

В ретроспективе макроисторических факторов, приведших к возникновению туризма, следует выделить «тектонический сдвиг» в европейской ментальности, связанный с изменение восприятия пространства в следствии эпохи Возрождения.

Легко себе представить примерный портреты путешественника в Средние Века, но невозможно представить себе «массового туриста» Средневековья, выделяющего из своего бюджета средства, чтобы пересечь континент искупаться в море, или посмотреть на архитектуру храма в соседней деревне. У него в деревне тоже церковь имеется… Перемещение человека в пространстве мира из средства превращается в цель. За этими изменениями очевидно следующее: что для того, чтобы потребность «увидеть мир» привела в движение тела, затем бюджеты, европейской культуре потребовались новые космологические основы. Их и создавали первые путешественники, которые поехали по миру вслед за собственными мыслями о нем. Можно без преувеличения сказать, что именно концепция человека и мира, сознания, возникшая в Эпоху Возрождения, согласно которой истина есть нечто объективное, трансцендентное, не исчерпываемое частным знанием, опытом и не очерчиваемое границами, расширяющее мир.

Открытие мира для личности происходит на фоне тектонических процессов, сотрясающих Европу — Французская революция, Наполеоновские войны, влияние мыслителей гуманистов, типа Вольтера, Руссо, Дидро… Все это создает новое поколение и в Европе, и в России — поколение не сословий, но национальных культур. В атмосфере культурного обмена рождается то, что сегодня называют «креативным классом». Его же можно определить как «путешествующих класс».

Интересно то, что движение Европейской мысли к духовным вершинам нашло свое метафорическое расширение непосредственно в ландшафте и географии. Именно Альпы как пространство-метафора стали непосредственным воплощением принципа «достижения вершин» — выражения, понятного всем существам — «от человека до мыслящей мухи», согласно высказыванию Лотмана, выросших в условиях Земного тяготения. Альпийский туризм возник на восходящих траекториях духовных исканий английских романтиков, французских просветителей, итальянских миссионеров, русских авантюристов, и это ощущение путешествия как праздника духа характеризует культурные тренды туризма в не меньшей степени, чем сервисы для ублажения тела вояжеров.

Генри Вордстворт, Александр Козенс, лорд Байрон, Перси Биши Шелли, Джон Рескин буквально преобразовали образ Альп, превратив их в общественном сознании «из логова дьявола» в «обитель господа». Переход армии Суворова через Сен-Готард реанимировал «мифологические прецедент» Ганнибалла, а авантюра академика Гамеля с неудавшейся попыткой взойти на Монблан под флагом русского царя привела к созданию службы горных гидов.

Закономерно и то, что новым факторам пространства — факторам культуры, расширяющим географию, пришлось преодолевать инерцию мифологии на протяжении четырехсот лет. Так Конрад Гесснер совершил восхождение на гору Пилатус в XVI веке с целью выяснить, действительно ли на ней живет Люцернскиий дракон, и, судя по всему, окончательный доклад на эту тему сделал Генри Готч в 1878 году, доложив Британскому Альпийскому клубу, что «давно не поступало достоверных сведений о присутствии в Альпах кобольтов и бесов, так же как давно никто не встречал там драконов, что дает основания полагать, что и драконы из этих мест куда-то переселились».

И если Конрад был первым, кто сделал робкое предположение, что горные вершины могут считаться не ужасными, а красивыми, то трудами британских романтиков — поэтом и художников, к началу XIX века эстетическое преклонение перед Альпами стало общим местом, правилом хорошего тона, модой, и вызвало настоящее паломничество, из которого и выросло то, ради чего впоследствии возникла туристическая инфраструктура.

Космологические изменения в европейском менталитете, открывшие мир как пространство, а в живописи, соответственно, технику линейной и воздушной перспективы приводят в явлению массового туризма.

Техника перспективы в живописи — это не блажь художников, но их реакция на новое восприятие пространства, в котором пространственная перспектива становится метафорой человеческой судьбы. Для ее изображения на плоскости холста потребовались новые художественные техники — техника линейной перспективы, воздушной перспективы, и т.п. Но, все это было «делом техники», — вторичным по отношению к той ментальной необходимости, придавшей плоскости холста глубину точно так же, как унылой плоскости быта придают объем бытийные смыслы.

Точно так же, и в то же время в обществе, в среде «путешествующего класса» возникает потребность в новых метафорических практиках, необходимых для выражения экспансии, преодоления, самореализации, успеха личности нового типа. В такой метафорической практикой, мешающей спорт с метафизикой становится становиться техника физического достижения вершин. И латинский девиз «Excelsior!» — «Все выше!», оказывается принципом прямого действия, что характерно, массового.

ПУТЕШЕСТВУЮЩИЙ КЛАСС

Метаморфозы сознания «креативного класса» как Европы, так и России конца XVIII — начала XIX века, вполне отражают судьбы отдельных личностей, представляющих культурные пространства своих стран, влияющие на них, и меняющие их. Граф Строганов вместе со своим крепостным Воронихиным участвуют в разрушении Бастилии, а затем строят Казанский собор, реплику ватиканского Сан-Петро. Стендаль посещает горящую Москву в кампании Наполеона, и Италию компании Байрона. Все это пока еще не туризм — это пока еще миссия отдельных личностей, открывших физическое пространство не как препятствия между мирами, но как среду их соединяющую. И как практику одухотворения географии. Вскоре она станет модой, породит новое явление, и потребует новых терминов и понятий. Реагируя на этот запрос, Стендаль введет в оборот новое слово — «турист».

«Путешествовали всегда, — пишет Лотман. — Но до 18-го века путешествию придавался другой смысл — перемещения из мира реальности в мир сказки. Это было перемещение в иную «трансцендентную» реальность. Поскольку раньше мифологическое пространство, рай кстати, тоже, располагалось здесь на земле — надо лишь доехать, причем было известно куда. тут, можно туда доехать, оттуда вытекают реки Тигр и Ефрат. Рай можно было картографировать. В средневековом Новгороде любили рассказывать такую историю, на которую местные священники приводили в качестве аргумента в своих теософских спорах, как эмпирическое и географическое доказательство существования рая. Три новогородских корабля попали в бурю, два погибли, а один прибит к какому-то высокому берегу, до края которого доходила мачта. Капитан послал матроса посмотреть, что там, тот на мачту залез, увидел, что там — рай, обрадовался и убежал туда… Фактор внешнего географического пространства в средневековом сознании — это фактор пути в трансцендентную реальность. Точнее, пространства, как такового до XVIII не было, была своя, обжитая культурная реальность, и реальность мифологическая. А XVIII век на место мифологической реальности ввел пространство вообще, которое перестало быть сакрализованным или демонизированным, но оставалось незнакомым, и его предполагалось познать. И вот в тренде этого познания пространства и притяжения к нему родился туризм как социо-культурная — а значит, потенциально массовая, потребность. Туриндустрия возникла вторично, вследствие сложившегося массового спроса. Рождению индустрии предшествовало появление личности нового типа: человека путешествующего — нового человека XVIII века, рожденного в дороге. Новый тип человека — это не только авантюрист, типа Строганова или Казановы, переезжающего из столицы в столицу, и делающего там свои дела, и другие люди высоких сословий. Путешествовали и простые крестьяне; их перемещения по Европе были больше похожими на «бизнес-туризм». Уже в начале XVIII века торговые связи русских купцов приводило их и в Швецию, и в Германию. Но важно то, что движения людей в пространстве приводит к встрече и отношениям людей самых разных социальных категорий.

В этой атмосфере эпохи Просвящения и Романтизма в европейском сознании рождались новые парадигмы мировосприятия. В качестве индикатора ментального превращения можно рассматривать такую вещь, как «одомашненный участок мироздания» — сад. Метаморфозы, произошедшие с британским садом в XVIII веке — это метаморфозы британского сознания. Вчера еще идеально подстриженные, геометрические сады с аккуратными дизайнерскими беседками вдруг превратились в манифестации «дикого» пейзажа с вкраплениями «античных» руин. Находились персонажи, которые насыпали в своих садах стометровой высоты «горы», устраивали в них «пещеры» и поселяли в оных «отшельников», которым, разумеется, платили за то, что они «являются отшельниками».

В то же самое время в Альпы отправляются художники, философы и поэты-романтики — Козенц, Байрон, Перси-биши Шелли, Рескин, Вольтер, Руссо и другие менее известные но более многочисленные деятели, которые, с одной стороны, активно участвуют в десакрализации ландшафта, в его атеизации, свидетельством которой, по их убеждениям, была сама возможность пройти человеку по тем местам, которые еще вчера, в его представлениях, были населены демонами и драконами, с другой стороны, сами вновь создавали его романтический ореол. Вокруг романтического образа пространства непознанного сформировалась интеллектуальная мода, которая подвинула высокоресурсные сословия Старого Света открывать для себя Альпы.

Россия не осталась в стороне от этого процесса, и первые русские путешественники отправляются в Шамони подняться на Монблан, среди них академик И.Гамель, неудача которого при восхождении обернулась катастрофой и гибелью гидов, что побудило Короля Сардинского королевства, к которому принадлежала Савойя, издать законы, регулирующие деятельность горных гидов, которыми они руководствуются по сей день.

Путешествующие люди XVIII- XIX века сформировали интеллектуальное сообщество; их перемещения по Европе были средством, целью — беседы друг с другом. Российские мыслители и путешественники, вовлеченные в этот процесс, участвовали и в процессе формирования единого Европейского культурно-интеллектуального мейнстрима. Кроме Павла Строганова и архитектора Воронихина, которых ввел в область действия Французской Революции учитель Строганова Ромм, в качестве примера можно привести личность Карамзина, который к тому же Ромму приезжает из Женевы с рекомендательным письмом, хотя, впрочем, но не особенно приветствует методы революции. Ромм позднее приговаривается к гильотине вместе с двенадцатью сподвижниками, и все они, во избежание казни закололи себя прямо в зале суда, одни кинжалом передавая его друг другу. А Карамзин продолжает свое «турне» по Старому Свету, и общается не только с Робеспьером, но и с Кантом, Эртером, Лапласом, Бартолеми. Это человек европейской культуры и через таких личностей Россия превращалась в европейскую страну. Но не до конца. Информационные процессы XVIII-XIX века, непосредственно связанные в пространственной мобильностью, которые меняю психологию и отношения людей, напоминают те социльно-психологические изменения, которые наступают под воздействием современных информационных технологий. И если экипажи путешественников XVIII — XIX века, оснащенные специальными пистолетами для отстрела разбойников, выполняли ту же самую информационно-технологическую задачу кросс-культурных интеллектуальных коммуникаций, которую в наши дни выполняет интернет, то и методы правительств самоизолирующихся от этого европейского мейнстрима стран — физическое закрытие границ, запрет иностранной       одежды, цензура печати и т.п. — совершенно аналогичны попыткам правительств тех же стран в наши дни цензурировать интернет, и прежде всего потому, что физическое закрытие границ имело целью пресечь не перемещение тел, но распространение идей.

ТУРИЗМ ПО-РУССКИ

Россияне и Европа. XVIII – начало XX века

Проблема туризма в России, как в стране с давними традициями режимного контроля свободы индивида, — это не просто проблема отношения человека и географического пространства, но личности и ее цивилизационной сущности, — греко-римской, иудео-христианской цивилизации, принадлежность к которой и изоляцию от которой поэты «Серебряного века», оставшиеся в Советской России, облекли в формулу «тоски по мировой культуре».

Изоляционизм России советского периода в плане ограничений на свободное перемещение ее граждан по миру имел прецеденты и при режимах отдельных русских монархов. Это не значит, что монархия в целом способствовала изоляционизму. Если одни цари страну принудительно закрывали, то другие ее открывали еще более принудительно. Все это говорит о том, что контакты России и Запада находились под личным контролем монархов.

Первым из царей поощрять отношения с Западом стал Борис Годунов. Он послал учиться группу молодых людей, из которых никто не вернулся и судьба их не известна. Но с XVII века сообщения России с Европой уже регулярные, с XIX века они стали обычным делом, но — и в этом специфическое отличие России от прочих стран — выездной туризм и деловые отношения с Европой страны в целом были подчинены фактору самодержавия, т.е. зависели от воли монарха. Россия при Павле I и Николае I была самоизолировавшейся страной. Павел резко пресек связи с «заграницей» — ограничение на ношение французской одежды, цензура на иностранные книги, путешествия запрещены, и даже лошади стали не выездными: и если купцы таки выезжают на Лейпцигскую ярмарку, то на границе обязаны оставить лошадей российской империи на родине, и пересесть на немецких лошадей. Анекдотический указ, тем не менее, вполне показателен. При Александре I заграничные путешествия стали вновь довольно легки, хотя уже и с ограничениями, но Николай I, после восстания Декабристов «окно в Европу» захлопнул наглухо. И как написал один из его министров, «не понятно, за какую вину 60 миллионов населения тогдашней России наказаны домашним арестом». Эта изоляция обошлась России дорого — технической отсталостью на фоне резко развивающейся Европы, что проявило себя в Севастопольском поражении, и вынудило Александра II вновь границы открыть, которые так и продолжали быть открытыми до 1920-х годов.

И в этот период мы наблюдаем активный туристический обмен между Россией и Европой — освоение русскими и Лазурного берега, и Альпийских гор. Можно назвать с десяток знаменитых российских имен — от Левитана до Ленина, поднимавшихся в Альпы в конце XIX — начале XX века, но так же есть свидетельства о том, что восхождение на Монблан было распространенным и доступным для российского среднего класса XIX-XX века. Так в дневнике горного гида Амбруаза Дюкро оставил запись на русском языке некто Гавронский, обычный человек, иных следов в истории не оставивший. Это всего лишь штрих из области спортивного туризма. А про туризм культурный, связанный и с дягилевскими «русскими неделями», ролью России в культуре модерна, ее инженерными достижениями, можно даже и не упоминать. Те культурные потоки, которые в конечном итоге дали мощный импульс культурной жизни России 1910-1920-х годов прервалась с началом первой мировой войны в 1920.

Не трудно проследить, что ограничение свободы перемещений граждан в пространстве в российской империи Павла и Николая имело целью цензурирование информационных потоков и ограничение кросскультурных связей. Царские правительства, напуганные французской революцией, движением декабристов и т.п. боялись социально-политических изменений именно как следствия свободного информационного обмена. Те, кто в современном мире пытаются цензурировать интернет (Китай, некоторые российские политики и т.п.) руководствуются те ми же соображениями.

И наоборот, открытие страны было вынужденной реакцией власти на объективные макроисторические процессы, на резкую информационно-технологическую отсталость России, наступающую вследствие предыдущего периода цензур и «информационного вакуума». И, оглядываясь назад, можно констатировать тот факт, что «Серебряный век», равно как и «Золотой век» культуры в России — явления следующие из интенсификации культурного обмена России с Европой как своей макрокультурной цивилизационной средой.

С другой стороны, царский режим своими репрессивными инструментами — цензурой, каторгой, ссылкой, — создали условия для формирования формул социального эскапизма, обозначив личности, как минимум, два направления для ее выхода из социума: 1. В область криминальной субкультуры и уголовной романтики, представляющейся пространством «настоящей» правды, альтернативной формальному, а значит, «ложному» праву; 2. В направлении дикой природы, которое век спустя окажется востребованным советскими шестидесятниками в качестве направления внутренней эмиграции. Да, традиции советского «дикого туризма» имеют социальный смысл внутренней эмиграции, и могут быть интерпретированный в качестве некой экзистенциальной практики самореализации свободы личности в режимном государстве. Но уходят они в середину XIX века. Речь — о движении столбизма — спонтанно возникшей под Красноярском субкультуре любительского лазания по Красноярским столбам, особенностью которого — полное игнорирования любой страховки.

Столбизм. Хроники русского экстрима

Первое упоминание о Красноярских столбах сделал в 1823 году рудознатец Прохор Селезнев, (фигура, возможно, мифологическая, что в данном случае не имеет значения т.к. стоящие за ней тени «мифотфорцев» важны в не меньшей степени):

«Зело превелики и причудесно сотверены те скалы. А находятся они в отдаленной тайге верст за пятнадцать, а может и за двадцать. Токма попасть туда трудно, конный не пройдет, а пеший не всякий проедет. Да и зверья дикого немало. Разное рассказывают о них. Пожалуй, правду говорят, что даже в других странах не увидишь такое. И залести на те скалы – никто не может и какие они — неизвестно...»

В 1843 году геолог Гофманом публикует их геологическое описание. С 1851 начинаются спонтанные восхождения, в которых участвует в основном местная интеллегенция, ссыльные вольнодумцы, духовенство (воспитатель приюта — Капин с воспитанниками, учителя школ и семинарий — Златковский, духовенство — епископ Никодим, декабристы — Давыдов).

С 1884 года начинает культ чистого столбизма, который на практике олицетворял собой идеи Просвящения — «человек от природы свободен», переосмысленные в Сибири как «человека природа освобождает». Свободное лазание без страховки возведено в культ и риск этой «русской рулетки» — непременный атрибут движения к свободе по-русски, который реальные жертвы среди столбистов никак не останавливают. (Первая жертва 10.08. 1897 – 2-й столб. Гимназистка Мария Сарачева.)

Но «свободолазание» уже имеет значение символического выражение свободы вообще и политической свободы в частности. В 1897 году на камне у основания «Первого Столба» было выведено красной краской: «Социализм», а через год кто-то добавил: «осуществится». На южной стороне столба «Дед» было написано «Пролетарии», а на столбе «Дикарька»: «Губернатор — мошенник».

В 1899 учителем Денисюком, студентом Беловым и политиком Островским была сделана надпись: "Свобода", которая постоянно подновляется до сих пор. В этом же году Столбы посетили жандармы. Начинается противостояние столбистов с властями.

Первые аресты 1901 – в избушке, построенной столбистами арестованы художники-столбисты Д. Каратанов, А. Шестаков, А. Козлов и препровождены в городскую тюрьму.

Газета "Искра" №22 от 1.6.1902 – писала о Столбах "...как о месте сбора революционно настроенных рабочих Красноярска...". 28 июня праздновали 10-летний юбилей избушки. Обеспокоенные скоплением народа, на Столбы, прибыли жандармы.

В 1903 – Василий Анучин пишет о Столбах повесть "По горам и лесам", в том же году Шамони посещает Владимир Ленин, вдохновленный монографией ректора Университета Шамбери Жюля Пайо «Воспитательные Альпы», где мыслители встречаются и дискутируют.

1906 – Столбы посетили участники съезда Сибирского Союза РСДРП, тогда же жандармы сожгли столбовскую избушку, а казаки разогнали собравшихся.

1938 — репрессирован красноярский столбист и известный альпинист Абалаков в компании с другими альпинистами.

Такова краткая предыстория русского экстрима, который в советское время с одной стороны, поощряла и пыталась приручить советская власть, с другой в нем продолжали искать отдушину все те, кто с властью испытывал «эстетические разногласия». Вольтерианские идеи об освобождении человека природой получили в советском союзе 1960-70 неожиданную канализацию направления внутренней эмиграции с ей сопутствующей музкально-поэтической субкультурой в качестве КСП, которые часто именовали не иначе, как КТП — «клубы туристической песни».

Столбизм в наши дни стал массовым явлением. Лазать без страховки по Красноярским столбам до сих пор считается единственно правильным, и хотя уже, к счастью, стали доступны скальные туфли и магнезия, примерно по одному человеку в месяц там разбивается, что считается «нормальным», и на поминках по очередной жертве столбизма, товарищи поднимают тост «за Столбы». Это и есть экстрим по-русски, — когда спортивное увлечение становится экзистенциальной практикой балансирования на грани жизни и смерти, в которой страховка попросту не уместна. Общественно-исторический контекст столбизма самоочевиден: не в обществе но только здесь, — в тайге, на скалах, вдали от партии, правительства, начальства, бюрократии русский человек может почувствовать себя свободным, предоставленным самому себе использовать право распоряжаться собственной жизнью, доверяя ее не диктатору, а просто удаче. Поэтому и надпись «Свобода» на Красноярских столбах до сих пор регулярно обновляется, приобретая значение поистине культовое.

 XX век. Советский туризм

 В рамках Советского Союза альтернативный официальной культуре тренд романтического восприятия пространства воспроизвелся как и в Европе XVIII-го века — живому слову тесно в светский салонах, ему необходим живой ландшафт. Поэтому, по выражению Петра Вайля, «вся страна враз куда-то поехала». Ответ на это направление «куда-то» дает бард Кукин — «За туманом». Формула социального эскапизма, в общем-то.

Руководство Советского Союза всячески поощряло спортивно-ландшафтный туризм, и пыталось в вести это движение в идеологическое русло. Это получалось. Визбор издавал журнал «Кругозор» в котором под одной обложкой были статьи о путешествиях и гибкая пластинка с песнями о них же.

Конфликт власти с бардовским движением пришелся на год «Пражской весны» и ознаменовался знаменитым разгоном Новосибирского слета КСП с участием Александра Галича. Этот эпизод послужил переходу бардов на полулегальное самодеятельное существование, и повысило значение внутреннего «дикого» туризма в качестве направления внутренней эмиграции.

С этого периода периода наметился раскол в образах ценностей путешествующих как внутри страны, так и выезжающих за ее пределы, и раскол этот прошел по традиционной для российского менталитета трещине между официальным миром государства и неформальным миром «простого народа»:

Напомним, что официальное туристическое пространство в Советском Союзе распределялось властью, как и прочие ресурсы, по принципу лояльности режиму. Лояльный режиму человек мог получить почти бесплатную профсоюзную путевки в санаторий, а при особой близости местным представителям власти — и даже на Черное море.

Внутренний туризм:

Внесистемный турист. Неформальный бродяга, прибившийся с геологической партии, или сам себе клеящий катамаран из резины которую он «достал» (украл) на заводе, где он «числится» (не работает но получает «получку»), чтоб отчалить «за туманом».

Системный турист. Официальный турист, лояльный системе и пользующийся доверием и благами системы, путешествующий по комсомольской или профсоюзной путевке и осматривающий номенклатурные достопримечательности, относящиеся a) к революционным событиям; b) к местам «боевой славы» второй мировой войны; c) к трудовым достижениям (индустриальные объекты).

Внешний туризм:

Внесистемный. Внесистемного выездного туризма в СССР не существовало. Внесистемным образом выехать можно было либо «в один конец» и навсегда, либо это были группы профессионалов типа моряков, дипломатов, военных иностранных контенгентов, гражданских специалистов, строящих объекты в социалистических и им сочувствующих развивающихся странах и т.п.

Системный. Все внешние связи граждан СССР и внешнего мира находились под строгим контролем государства и спецслужб. Сосуществование «внутреннего» и «загранпаспорта» сохраняется и по сей день, только тогда «загранпаспорт» можно было получить только на время поездки, и сдать немедленно по возвращении. Хранить его дома было запрещено.

Все туристические группы, по мимо официальных руководителей (обязательно членов КПСС «со стажем») сопровождали внештатные агенты КГБ, завербованные среди обычного гражданского населения. По возвращению они писали отчеты о том, кто и как себя вел во время поездки, не позорил ли своим поведением моральный облик строителя коммунизма.

«Облико морале» советского туриста, ставшее предметом фольклора, представляло собой действительную проблему, заключавшуюся в психической способности человека из страны «тотального дефицита» воспринимать образы изобилия обществ потребления и не сойти при этом с ума.

Экономя время я не буду приводить примеры тех причудливых форм временного помутнения рассудка советских туристов, но они столь же драматичны, сколь и комичны.

Советская система устанавливала многоуровневый контроль не только лояльности каждого, претендующего на выезд за рубеж, но и его психологической и идеологической резистентности. Степень контроля зависела от страны. В советской «космографии» все страны мира были выстроены «по спектру» от «полюса добра» (пространства Варшавского договора с эпицентром Москвой) до «полюса зла» (НАТО во главе с США). Этот спектр был поделен на 3 группы: 1) соцлагерь; 2) каплагерь; 3) страны неприсоединения.

Все граждане СССР делились на «выездных» и «невыездных».

Выезжать за рубеж было престижно. Приоритеты престижа распределялись ровно противоположно означенному спектру стран: престижнее всего было путешествовать в направлении к «полюсу зла», и туда — в Америку или Японию, могли путешествовать исключительно представители советской номенклатуры. Про страны «полюса добра» советские туристы презрительно твердили поговорку: «курица не птица, Болгария не заграница». Или Монголия. Впрочем, на вакансия «незаграницы» была открыта для любой страны «соцлагеря».

Была в Советском Союзе и своя «заграница» — страны Прибалтики. История показала, что репутацией «внутренней заграницы» страны Балтии пользовались совершенно заслуженно.

Притяжение внешнего мира в для граждан режимного государства создавало в их сознании ток высокого психологического напряжения, и ментальное здоровье сохранили те слои населения, для которых это было совершенно не актуально.

Изоляция страны привела в конечном счете к физическому голоду; километры пустых прилавков советских продуктовых магазинов — символ эпохи. Но еще большим был голод по мировой культуре. Стоимость венгерских джинсов на всесоюзно известной новосибирской барахолке достигала 250 советских рублей (одна месячная зарплата военного в звании капитана, или две зарплаты инженера). Цена настоящих американских джинсов достигала 400 рублей (месячное жалование полковника). В 1970-х годах в эквиваленте по «черному» курсу доллара (расстрельная статья УК) — это 100 долларов, по официальному — 600. Характерно, что такой же порядок цен был и на виниловые музыкальные пластинки.

Человек, способный отдать месячный бюджет семьи за джинсы или за диск, приобретал нечто большее чем просто одежду или 60 минут музыки — он приобретал символ своей сопричастности мировой культуре, от которой его отделяет железный занавес.

Пост-советский туризм и кризис идентичности

Перед советскими туристами проблема репрезентации не стояла. Культурный шок от встречи с западом и страх перед собственными спецслужбами был, как правило, такой, что никто не заботился о том, как он выглядит. Как должно выглядеть — и насчет этого заботилось государство, посвящая каждой группе выезжающих туристов многочасовые инструктажи, и тем самым снимая ответственность с личности туриста за саморепрезентацию. С идентичностью тоже особых проблем не возникало. Кто мы? Мы — советский народ! А если что не так, — так «зато мы делаем ракеты…» и первыми улетели в космос. История непосредственных контактов советских людей с «заграницей» полна анекдотических эпизодов когда советские туристы, эти «маленькие люди» большой страны, попавшие в противоречия с законами тех стран куда они приехали, всерьез угрожали представителям местных властей всем ядерным потенциалом Советского Союза.

Но вот когда железного занавеса не стало, и стало можно, приехав куда угодно, быть предоставленным самому себе, то в инокультурной среде возникла проблема идентичности пост-советского туриста, в области которого «ядерный щит» оказался «фиговым листком». Так в пост-советской идентичности обозначились три кантианских вопроса — «кто я?», «какое мое место в мире?», «на что в связи с этим могу надеяться?».

На нервной почве в ситуации культурного шока у первых пост-советских туристов в массе своей случился кризис этнической идентичности, спровоцированный ситуаций кросс-культурного вызова. Ты сталкиваешься с некой системой чужих культурных кодов, и должен продемонстрировать свои культурные коды. И выясняешь, что продемонстрировать тебе нечего, и в качестве русских народных песен ты можешь припомнить разве что два куплета «Подмосковных вечеров», казачью песню авторства еврея Розембаума, и бесконечно количество «блатного фольклора». И эта ситуация вполне показательная — именно «блатной фольклор», именуемые в России «русским шансоном», оказывается в XX веке русской национальной песней, что не удивительно для страны, в которой половина сидела в лагерях, а другая половина их охраняла. Характерно, что бардовскую песню так же именуют «шансоном», но она представляет собой искусство не «народных классов», но их «прослойки» — интеллегенции. Блатной фольклор и бардовскую традицию часто смешивают, приписывают бардам тюремное прошлое: в народе считалось, что Высоцкий за что-то сидел, Городницкому на Колыме показывали его собственную могилу (автора якобы расстреляли за песню), а Розембаум сам постоянно подчеркивал свою связь с уголовной воровской субкультурой. Соответственно, в наши дни радио «Шансон», вещающее исключительно блатной фольклор, периодически транслирует и бардов. Разумеется, большинство авторов и исполнителей этих песен никогда сами в тюрьме не сидели, самые популярные из них написали профессиональные композиторы, (так «Владимирский централ» написал Михаил Круг), большинство слушателей так же не имеют личного тюремного опыта, но секрет всероссийской популярности того же «Владимирского централа» заключается в том, что население России воспринимает ее как песню про себя, как это заметил Артемий Троицкий. Слияние бардовской песни и блатной произошло на фоне кризиса этнической идентичности и на основании внесистемности и неформальности обоих жанров: в общественном сознании считается что слово истины в Советском Союзе может звучать только в лагерях или в лесах у туристических костров, и уж не в коем случае оно не может звучать с официальной большой эстрады. Единственное исключение представляют песни о войне. Тема Великой отечественной войны до сих пор остается едва ли не единственным пунктом соединения народной культуры и официальной, и более того, политики, в попытках добиться легитимности, пытаются спекулировать на военной теме.

Кризис этнической идентичности обостряет проблему саморепрезентации личности в кросс-культурных ситуациях. Саморепрезентация в ситуации дефицита конструктивных культурных кодов актуализирует деструктивные коды а именно — асистемное поведение. Поэтому русские туристы в качестве маркера своей этнической идентичности в ситуации кросс-культурной некомпетенции прибегают к асистемным действиям самопрезентации: демонстрируя свою «русскость» начинают пить стаканами водку (русские много пьют); бить стаканы (русский обычай); вести себя развязно (широкая душа предполагает широкую амплитуду жестикуляции и экспрессию речи) и т.д.

В числе кодов репрезентации-потребления оказывается вся классическая для советской этнографии этнографическая триада — пища-жилище-одежда. Все должно быть самое дорогое и напоказ, даже если ты сам — не самый богатый (русские один раз живут).

Примеров такого поведения могу привести десятки — среди них и танцы на столах и вприсядку, и попытки исполнения «подмосковных вечеров», и демонстративно-состязательное потребление алкоголя, и т.д. и т.п. В системе кодов этнической репрезентации сформировался и своего рода «кодекс чести» — это когда широта русской души обязывает давать соответствующие чаевые по любому поводу, и заниматься демонстративным потреблением.

В ситуации гиперкомпенсации этнических кодов на зарубежных курортах формируется национальный костюм русского туриста — это, разумеется, не допетровский кафтан. В начале 1990-х русский национальный костюм это «Прада», «Гуччи», «Версаче». Русский горнолыжный костюм — это что-то типа «Богнер» с меховой отторочкой.

Знаменитый олиграхический «Куршевель», ставший именем нарицательным, реализовал в гротескных формах все комплексы, вплоть до комического бойкота, который этому курорту объявила Рублевка после известного скандала. Занимательно то, что такое аморфное образование как «Рублевка» (совокупность элитных поселков вдоль одноименного шоссе) оказалась способна к национальной консолидации, (по крайней мере в области СМИ). Но еще более занимательно то, что «рублевская элита» по отношению к Куршевелю повела себя точно так же, как российская власть ведет себя по отношению к мировому сообществу в целом, демонстрируя способность к мобилизации под воздействием собственных комплексов неполноценности.

Впрочем, комплексы неполноценности в той или иной форме прослеживались у туристов на любом курорте. Зачастую, ближе к концу своего пребывания в Европе начинает нарастать недовольство и раздражение всем вокруг. Вдруг мерой всей вещей в Альпах становится тот или иной родной российский курорт, к которому конкретный турист испытывает нежный чувства, и все вокруг начинает сравниваться, например, с Чегетом.

Показательно, что тот же самый контингент горнолыжников, побывавших в Альпах, приезжают на Чегет в образе «иностранца» и начинает всем вокруг рассказывать как оно там «у нас в Альпах», чем вызывает заслуженное раздражение у пока еще не выезжавших за пределы области, но уже того желающих окружающих.

Русский турист, оказавшись в Европе ведет себя так, словно бессознательно ждет нового «железного занавеса», и стремиться за один тур объять необъятное. Приезжая на неделю в Альпы, он норовит посетить и Венецию, и Париж.

Русский турист празднует встречу с открытым миром как праздник и выглядит особенно торжественно уже в аэропорте. Женщины вылетают на шпильках. Вылет празднуется с размахом — банкет начинается уже в дьюти-фри и не прекращается до прибытия в отель. Атмосфера праздника достигает кульминации к моменту набора самолетом высоты. К середине 1990-х в устойчивых горнолыжных компаниях складываются специфические алкогольный ритуалы, выраженные в сопровождении каждого цикла взлета самолета тостами: «на ход колеса», «на взмах крыла», «за мир без шасси» и т.п. В чартерных горнолыжных рейсах царила особая атмосфера субкультурной тусовки близких друзей. В момент приземления самолета за рубежом все аплодируют.

На обратном пути в самолетах так же пьют, но уже без ритуальных прибауток, и с менее торжественным настроением. Праздник встречи с открытым миром кончился. При приземлении самолетов на внутренних российских рейсах никто не аплодирует.

С момента открытия страны прошло двадцать лет, и за этот период комплексы, сформировавшиеся в условиях изоляции заметно рассасываются. Возник путешествующий класс. Для высокоресурсных групп, особенно для молодежи становится все более естественным свободный, независимый и нестандартный туризм, обеспеченный возможностями телекоммуникаций, и мы видим, как Россия меняется, все более включаясь в мейнстрим, и мы уже все менее нуждаемся в экзотических формах репрезентации.

На многих курортах меняется стереотипное восприятие русских. Мы уже более желанные гости, чем, к примеру, американцы, нас перестали опасаться из-за того, что мы меньше других улыбаемся.

В Шамони владельцы отелей и апартаментов рассказывают, как по их мнению, что русские за последние 10 лет изменились — стали «меньше пить», «перестали привозить с собой огромное количество водки», «почти перестали скандалить из-за пустяков», «совсем не шумят», «многие стали хорошо говорить по-французски», «оказывается, русские — веселые люди», «перестали носить меховые шапки». В числе отличительных неменяющихся особенностей отмечают склонность собираться большими компаниями в номерах и апартаментах и слишком много тратить денег.

Интересно и такое наблюдение местных, которые помнят еще советских альпинистов, приезжавших в Шамони, и активно помогали постсоветским альпинистам. Так вот, они не устают подчеркивать то, что этот сорт туристов — это «нормальные люди», «настоящие альпинисты», «всегда такими же и были». Видимо в этих репликах не просто уважение аборигенов самого авторитетного альпинистского гнезда по отношении с себе подобным, но и то обстоятельство, что альпинисты, скалолазы, сплавщики, и прочие «дикие туристы» не имели проблем с кризисом национальной идентичности в постсоветский период, как многие советские люди — экстремальная субкультура им отчасти заменила национальность.

Впрочем, старые советские альпинисты, любят, порой, побрюзжать, обвиняя западную школу альпинизма в «бездушном» профессионализме, в отличите от «одухотворенной» советской школы «с песнями у костра до утра».

Но вот что интересно — где и у каких костров звучат нынче песни Галича, Высочкого, Кукина? В пост-советской России произошла перезагрузка и тех явлений, которые в советский период имели мобилизующее значение для национальной культуры. Бардовская традиция, способствуя самосохранению нации у лесных костров утратила свою актуальность фактора ментальной резистентности по отношению к официальной идеологии. В пост-советской России эти песни перестали быть молитвой и стали просто шоу. Вокруг движения сложилась своя неприятная номенклатура по образу и подобию советской, которая охраняет подступы к сценам, начиная с Грушинского фестиваля, который в этом смысле выродился в что-то противоположное совему духу. Но социо-культурный потенциал бардовской песни не исчез. Он реализовался там, где он оказался востребованным. Русские физики ЦЕРНа, строящие адронный коллайдер, и ностальгирующие по России, вот уже несколько лет подряд устраивают КСП под Монбланом, и приглашают туда тех, кого они слушали в своих студенческих общагах — от пожилого Юлия Кима до молодого Тимура Шаова. Итак, из средства самосохранения личности в условиях внутренней эмиграции советского времени авторская песня стала каналом связи личности с родной культурой в условиях эмиграции внешней.

Все меняется. Кроме слова «Свобода» на Красноярских столбах, которое по-прежнему на своем месте и по-прежнему обновляется, хотя в условиях современной России путинского режима оно приобрело свой очередной исторический контекст.

0.11058807373047